Квант М. – День, когда я перестал видеть цвета (страница 2)

Я сварил кофе и сел у окна. Дождь прекратился, небо разъяснилось. Я посмотрел на крыши домов. Красные черепичные крыши были бурыми. Алое бельё, сушившееся на балконе соседнего дома, выцвело до серо-розового. Зелёные деревья казались более тусклыми, чем вчера.

«Синий», — подумал я вдруг с ледяным спокойствием. — «Следующим будет синий».

Эта мысль не была предположением. Это было знание, которое пришло извне, как откровение. Тень сказала «красный», и он ушёл. Она показала на меня. Значит, я был следующим звеном в цепочке. Но что я должен был отдать? Какой поступок совершить?

Я встал и начал ходить по квартире. Движение немного успокаивало. Я останавливался у полок с книгами, у старых фотографий, у сувениров, привезённых из путешествий. Всё это казалось теперь частью какого-то другого, далёкого мира. Мира, где был цвет.

На глаза попалась фотография в деревянной рамке. На ней мы с Аней на берегу моря. Солнце, песок, её жёлтый сарафан. Я поднёс снимок к свету. Жёлтый сарафан стал цвета грязного лимона. Аня улыбалась, но её лицо показалось мне размытым. Не на фотографии — в моей памяти. Я помнил её улыбку, её глаза, её смех. Но черты лица, мелкие детали, родинки на щеке — всё это начало стираться, как старая фреска под дождём.

Я испугался. По-настоящему, животным страхом. Я прижал фотографию к груди и закрыл глаза, пытаясь удержать образ. Аня. Волосы цвета тёмного мёда, разметавшиеся на ветру. Серёжки — маленькие серебряные капельки. Губы, тронутые персиковым блеском. Всё это таяло. Лицо становилось пятном, силуэтом, абстракцией.

«Нет!» — мысленно закричал я. — «Я не хочу забывать!»

Тень не появилась, но я ощутил её присутствие. Она была где-то рядом, за пределами видимого, но я знал: она наблюдает. Она ждёт. Она плетёт свою паутину.

Вечером я позвонил Ане. Мы не разговаривали уже несколько месяцев, после глупой ссоры, которую я сам раздул из-за гордости. Гудки шли долго. Я уже хотел сбросить вызов, как она ответила.

— Алло? — её голос был далёким и настороженным. — Максим? Что-то случилось?

Я хотел ей всё рассказать. Про цвета, про тень, про страх, который пожирает меня изнутри. Но слова застряли в горле. Как объяснить необъяснимое? Как не показаться сумасшедшим?

— Ань, — проговорил я наконец. — Ты помнишь наш спор? Ну, тогда... Я был неправ. Прости меня.

В трубке повисла тишина. Я слышал только её дыхание.

— Максим, это всё, ради чего ты звонишь? — в её голосе слышалось раздражение. — Спустя четыре месяца? Ты серьёзно?

— Да, — сказал я. — Я серьёзно. Я много думал. Я...

Я не мог сказать о главном. О том, что боюсь забыть её лицо. Что мир рушится, и она — единственная якорь, который может удержать меня от безумия.

— Максим, я не могу так с ходу. Это всё не просто. Ты обидел меня. Очень.

— Знаю. Но, может, встретимся? Просто поговорим. Я приеду.

Она вздохнула.

— Я подумаю. Дай мне время.

— Хорошо, — покорно согласился я. — Просто... не исчезай, ладно?

— Постараюсь, — сухо ответила она и положила трубку.

Я сидел в темноте, сжимая телефон. Разговор не принёс облегчения. Наоборот, стало ещё тяжелее. Я осознал, насколько эгоистичен был мой звонок. Мне было страшно за себя, за свою память, за своё восприятие. А ей было больно. И эта боль была настоящей, человеческой, не имеющей отношения к мистике.

Ночью тень пришла снова.

Я лежал в кровати, глядя в потолок. Луна за окном была яркой, почти полной. В комнате было светло. И вдруг свет начал гаснуть, словно кто-то медленно закрывал небесный фонарь рукой. Темнота сгустилась, и в ней проступили очертания высокой фигуры.

На этот раз я не стал прятаться или кричать. Я сел на кровати и посмотрел прямо на неё.

— Что тебе нужно? — спросил я устало.

Тень не пошевелилась. Затем в её груди снова запульсировало красное пятно. Теперь оно было больше, ярче. Оно походило на сердце, вырванное из груди и подвешенное в воздухе.

«Отдай», — прошелестел голос.

— Что отдать? — я повысил голос. — Скажи конкретно!

Тень медленно подняла руку и указала на окно. Я перевёл взгляд. За стеклом, в лунном свете, был виден старый тополь, росший во дворе. Его листья дрожали на ветру. Потом тень указала на мою грудь. На сердце.

— Себя? — прошептал я. — Ты хочешь, чтобы я отдал себя?

Ответом была тишина. Пятно в груди тени запульсировало быстрее, как будто в такт моему сердцебиению. Я чувствовал, как оно резонирует со мной, тянет из меня что-то, без чего жизнь становится пустой и бессмысленной.

Я зажмурился. «Это сумасшествие. Шизофрения. Опухоль мозга. Что угодно, но не реальность». Но отрицание не работало. Слишком много доказательств. Слишком явным было исчезновение красного. Слишком живой была тень.

Когда я открыл глаза, комната была пуста. Тени не было. Только на стекле остался еле заметный конденсат в форме ладони. Я подошёл и коснулся его. Холодный. Очень холодный.

Утром я позвонил на работу и взял отгул. Мне нужно было подумать. Я бродил по городу, разглядывая прохожих, вывески, витрины. Мир стал ещё бледнее. Исчез не только красный, но и оранжевый. Апельсины на прилавке были какими-то зеленовато-жёлтыми. Осенние листья — грязно-жёлтыми. Даже огни светофоров казались тусклыми и неживыми.

Я зашёл в кофейню, взял чёрный кофе, сел у окна. Напротив меня, через улицу, находился парк. Мамы с колясками, старики с газетами, молодые пары на скамейках. Всё как обычно. Но лица. Я начал замечать, что лица некоторых людей становятся размытыми. Не у всех, а выборочно. Как будто кто-то стёр ластиком их черты, оставив лишь общий овал. Жуткое зрелище. Я подумал, не схожу ли я с ума. Но потом понял логику: размывались лица тех, к кому у меня не было никаких эмоциональных привязок. Чем безразличнее мне был человек, тем быстрее он терял лицо. Дворник, метущий листву, — силуэт без глаз. Продавщица в киоске с прессой — белое пятно. А вот старик с собакой, который напомнил мне деда, — у него ещё сохранились глаза и улыбка.

Это было чудовищно. Я сидел в кофейне, смотрел на этот безликий мир, и меня трясло. Я заказал ещё кофе, но не мог пить. Руки дрожали. На салфетке я нарисовал красный круг — просто из потребности увидеть этот цвет. Но карандаш, которым я рисовал, был красным только по названию. На бумаге оставался след тусклого кирпичного оттенка. Я скомкал салфетку.

Вдруг в кафе зашла женщина. На ней было красное пальто. То самое. Я узнал его. Тот же фасон, та же длина, тот же оттенок... но теперь оно было бурым. И лицо женщины было размытым. Я уставился на неё, затаив дыхание. Она подошла к стойке, заказала чай, села за столик в углу. Её движения были плавными, но какими-то неестественными, как у заводной куклы. Я наблюдал за ней, не в силах оторваться.

Она не смотрела на меня. Пила чай, глядя в одну точку. И вдруг я услышал шёпот. Он доносился со всех сторон:

«Следуй за ней. Не сейчас. Позже. Узнаешь, что отдать».

Я вздрогнул. Это было не указание, а приглашение. Я должен был следовать за этой женщиной. За призраком в красном пальто. За последним осколком утраченного цвета.

Она допила чай, оставила чашку и вышла. Я вскочил, бросил на столик деньги и поспешил за ней. На улице было холодно, ветер пробирал до костей. Она шла быстро, не оборачиваясь. Я держался на расстоянии, прячась за прохожими. Мы шли по набережной, мимо моста, где я видел её впервые. Потом она свернула в узкий переулок. Я последовал за ней, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Переулок был пуст. Старые кирпичные стены, мусорные баки, кошки. Женщина остановилась у глухой стены и повернулась ко мне. Её лица по-прежнему не было видно — только серое пятно. Но я чувствовал её взгляд. Пронзительный, немигающий.

— Чего ты хочешь? — спросил я, переводя дух.

Она не ответила. Подняла руку и указала на моё отражение в луже у ног. Я опустил взгляд. В мутной воде отражался не я. Точнее, я, но другой. В отражении моё лицо было ярким, живым, с чёткими чертами. А рядом со мной стояла тень. Она была огромной и чёрной, как сгусток ночи. Тень наклонялась к моему уху и что-то шептала.

Я отшатнулся. Взглянул на женщину. Она всё ещё указывала на лужу.

— Отдай то, что боишься потерять, — произнесла она голосом, который я не услышал, а почувствовал.

И тут я понял. С ужасающей ясностью, от которой внутри всё оборвалось. Я должен отдать не вещь. Я должен отдать эмоцию. Чувство. Воспоминание. То, что делает меня мной. Страх. Сожаление. Любовь.

Первым цветом был красный. Красный — цвет страсти, гнева, любви, крови. Значит, чтобы вернуть красный, я должен отдать... любовь? Или гнев?

— Что именно? — прошептал я, но женщина уже уходила.

Она растворилась в тумане, который начал наползать с реки. Я остался один. Лужа у моих ног потемнела. Отражение исчезло.

Я медленно побрёл домой. В голове крутилась одна мысль: «Точка невозврата пройдена». Теперь у меня есть выбор. Вернуть цвета, но потерять часть себя. Или остаться человеком, но жить в сером, безликом мире.

Я выбрал бороться. Но я ещё не знал, чем именно придётся пожертвовать.

Вечером я сел за стол, достал лист бумаги и написал список всех вещей, которые были для меня важны. Аня. Работа. Воспоминания о детстве. Друзья. Книги. Музыка. Способность чувствовать красоту. Я смотрел на этот список и понимал, что всё это — лишь разменная монета в игре, правил которой я не знаю.