Кузнецов Александр – Полковник из комы (страница 9)

Тишина на короткое время заполнила все помещение.

– Может быть, вас что-нибудь тревожит? – спросил главврач Коновалов.

– Судьба страны! – отчеканил Роман. – Мой долг – защищать родину!

Единственным человеком в зале, которого обуяла гордость за произнесенные слова, оказался отец Героя России. Остальные только сочувственно кивали головами. Семен Иванович расплылся широченной улыбкой и пожалел, что в этот момент не было телевидения.

– Ну да, ну да, – согласились медики.

Для подписавших безнадежный эпикриз вывод консилиума звучал удручающе: пациент оказался здоров.

На следующий день главврач Коновалов занялся оформлением документов и уже к вечеру с легким сердцем отпустил безнадежного полковника на свободу.

Генерал Соколов все это время скучал в одиночестве. Адъютант Серенький доставил ему срочную почту. Семен Иванович читал письма и ворчал, потом ругался, гоняя медсестер и персонал. После получения секретной шифровки он активно воспротивился бездумной трате времени. В приказном порядке он самоисцелился, оделся и покинул заведение. Он не мог не исцелиться: в донесении сообщалось, что его приглашают на ближайшее заседание Совета безопасности.

Семен Иванович прекрасно знал, чем грозит отсутствие на подобном мероприятии. Только смерть была уважительной причиной пропустить любимое детище президента. Совбез был создан главой государства в девяносто втором году специально в предчувствии противостояния с Верховным Советом. Президент внимательно следил за действиями подчиненных и сверял степень преданности, включая в список обновленного Совбеза только приближенных. Генерал Соколов занимал в нем почетное третье место после министра обороны и министра внутренних дел.

Пропустить подобное мероприятие без уважительной причины – значило поставить крест на карьере.

Глава 7. Профессор

Доверенный человек Президента России и без пяти минут его родственник, Валентин Хренов любил работать с документами. В прошлом он стажировался курьером в редакции газеты «Московский комсомолец» и был неприметным, ходил в драных джинсах и свитере. Столь непритязательное отношение к внешнему виду окружало молодого человека коконом доверия в любом постсоветском учреждении.

Президент любил Валентина по-своему – ему импонировал образ эдакой бурлаковщины. За это все просьбы президента Вале приходилось исполнять немедленно, без раскачки. Это было негласное содружество двух разновозрастных индивидуумов.

Работая над второй книгой главы государства «Наметки Президента», Валентин разворошил кучу бумаг, прочитал гору докладных и чуть не утонул в исторических фактах, выискивая оригинальный материал. Статья, о которой неожиданно напомнил президент, попалась ему на глаза случайно. Сначала он не придал ей особого значения, но, поразмыслив над финансовой схемой, решил попробовать на ней заработать. Тема неплохо смотрелась и, что называется, раззадорила и его воображение. Отдельными эпизодами он даже так впечатлился, что размечтался о шикарном будущем на далеком острове миллионеров.

После встречи с «папой» и доверительного разговора с секретарем, из которого последнему стало понятно, что вопрос важный и стоит на контроле у Самого, последовал звонок из первой приемной в спецхран. К слову сказать, секретари любили между делом развлекаться и кошмарить подведомственные учреждения, облекая будничные распоряжения главы государства в последнюю форму предупреждения перед расстрелом.

При такой подаче звонок из первой приемной способен был растопить не только лед секретности или непреднамеренного саботажа по политическим соображениям, а буквально открыть любую скважину в стране. Где бы она ни находилась – на Сахалине или на Каспии, не говоря о замочной скважине в закрытом учреждении, где на тот момент скопилась вся горькая история страны.

Поэтому, когда Валя приехал в спецхран и с осторожностью, можно сказать, немного боязливо предъявил паспорт, его впустили как родного без дополнительных проверок. Безликий архивариус, в потертом сюртуке с бледным лицом, провел его между стоек и стеллажей, где томились дела прошлого, и усадил за стол, где Валя окружил себя отобранным материалом.

С трепетом он листал пожелтевшие страницы и обнаружил бесконечную вереницу преступных приказов, своей кровожадностью похожих на придуманные библейские истории. С каждой новой папкой ему становилось тошнотворнее и тревожнее. Тысячи казненных инженеров и рабочих, крестьян и студентов, граждан всех слоев общества лежали перед ним штабелями в расстрельных списках.

Валентина на мгновенье охватил столбняк. Кровь в его жилах похолодела. Он даже забыл, зачем, собственно, пришел. Он испытал на себе почти механическое воздействие темного прошлого страны. Валентин вспомнил, как генерал Волкогонов рассказывал об этом с трибуны первого съезда, негодуя и тревожась за сохранность документов. Коммунисты в зале только ехидно улыбались.

Валя взял себя в руки, отложил кровавое прошлое и переключился на стопку документов с тематикой ПИОН. Буквально через десяток страниц поиска в первой же папке ему улыбнулась удача. В жизни так бывает довольно часто – это своего рода магическая закономерность, не до конца исследованный внеземной секрет. Эфир вокруг тебя вдруг формирует твое желание, собирает и приближает к тебе ткань события. Ты продолжаешь думать об этом, мечтать, все замыкается в одной точке – и тебе улыбается удача.

Полистав папку, Валя нашел анкету ученого, который числился единственным оставшимся в живых свидетелем проекта «Чистый разум». События происходили тридцать лет назад, и возраст ученого по картотеке был довольно солидным – ему было за восемьдесят. Данные о смерти отсутствовали, значит, он еще жив. Сохранился и адрес на бланке. Ученый проживал в Серпуховском районе в селе Пущино, в окрестностях научного центра всесоюзного значения – Академии наук СССР. Переписав данные, Валентин попрощался с архивом. На следующий день он отправился в Пущино с твердым намерением доставить ученого в Кремль.

Люди старшего возраста помнят период перестройки: бесхозное время малиновых пиджаков, золотых цепей и шумной цветомузыки. Валентину нравился весь набор, но мигалка, отмашка и крякалка на личном автотранспорте придавали его имиджу особый шарм. Обычно, когда он куда-то несся по делам на своем первом в стране «Гелендвагене», он включал все имеющиеся в его распоряжении знаки отличия.

Машина летела по встречке, сверкая отмашкой и крякая во все стороны, а самого водителя охватывал в этот момент властный оргазм, как особо приближенного к императору. Если автолюбители Москвы к царским прихотям относились с пониманием, то у обитателей богом забытой местности в селе Пущино, где стояла тишь и благодать, подобные дьявольские понты сразу вызвали пространственно-временную аналогию с забойными тридцатыми годами.

Услышав звук сирены и гусиный кряк из клаксонов, больше похожий на хруст костей, народ мгновенно попрятался и притих. Валентин подкатил прямо к частному дому автора «мозгового радио», застав хозяина с головой погруженного в грядку и сплошь усеянного колорадскими жуками. Темную лошадку из архива звали Самуил Яковлевич Лукоша. Отставной профессор жил один, и о нем необходимо сказать несколько слов.

После того, как была провозглашена перестройка и страна начала расправлять большевистские пролежни, профессор Лукоша вышел на пенсию и повел замкнутый образ жизни в своем доме в селе Пущино. Человек он был технически подкованный и без труда сложил на приусадебном участке конструкцию автоматического полива для выращивания того, что подкармливало его все последующие годы до сего момента. Иногда собранным с грядок он угощал своего друга Моисея Франка – кстати, тоже знатного специалиста, работавшего в области частот и проживавшего неподалеку в отдельно стоявшей хрущевке.

Вторым увлечением Самуила Яковлевича была спасенная переносная низкочастотная установка, которую он сохранил с советских времен и которую тщательно маскировал. Никто в округе, кроме Моисея Франка, не знал, что время от времени с ее помощью он облучал домашний скот, изучая реакцию животных на частотное внедрение. Подопытных существ в его хозяйстве было две штуки: корова Муля и свинья Барыня. Они размещались в сарае с антенной на крыше и телевизором внутри. Это было ноу-хау профессора.

После сеансов облучения животным нужна была передышка, и Самуил нашел интересный способ нервного успокоения скота. Он включал им телевизор, от которого животные тащились, как от опиоидов. Они становились флегматичными ко всему происходящему вокруг. В результате Самуил Яковлевич сделал удивительное открытие: продолжительное монотонное бормотание людей на политические темы, льющееся сплошным потоком из телевизора, расслабляло и ввергало подопытных в гипнотический транс. Правда, с приходом перестройки съезды СССР закончились, но зато появились не менее целебные съезды РСФСР. Выступления политиков нового поколения и десятка знахарей из депутатских фракций даже улучшили эффект расслабления.

Не лишним будет заметить, что сам по себе профессор Лукоша был противоречивым человеком. В нем сидело два персонажа, и оба ненавидели друг друга. Первый надеялся на научный успех. Второй смирился с мыслью, что жизнь закончилась и ему суждено умереть на грядке. Овощи, атмосфера, свежий воздух – все подсказывало первому, что второй прав. От внутренней борьбы мозг ученого все время раздваивался: ему очень хотелось возобновить эксперименты по-крупному, но он не знал, как это сделать. Годы забрали весь креатив. Все шло на убыль.