Кузнецов Александр – Полковник из комы (страница 8)

Роман рассказал, как он, уже выздоровевший к тому времени, отдыхал на кровати. И вдруг в палату проник незнакомец в криминально натянутом на голову чулке и с сумой. Его намерение по всему выглядело некрасиво. Произошел конфликт не по злому умыслу, а по незнанию сложившихся обстоятельств. Немного намусорили – но не навсегда же. Теперь, когда все праздничным образом выяснилось, он ни в коем разе не держит на адъютанта Серенького зла. И давно его простил, даже готов пожать ему руку от всей выздоровевшей души.

Далеко за полночь, красный и хмельной от водки, в подтяжках на голое тело, гвардейский генерал Семен Иванович Соколов в обнимку с приемным сыном тянули любимую Чапаевым песню про черного ворона, ищущего в тревожной степи, кем бы поживиться. Елизавета Андреевна давно ушла спать. А Роман, по настоянию отца, возвращался к чудеснейшему исцелению во славу русского оружия.

Он поведал, какое волшебное действие оказало на него слово Божие священника, молившегося над ним, и иглотерапия китайцев, два месяца безрезультатно коловших его – и выдворенных за это. И вот теперь оказалось, что молитвы и иглотерапия волшебным образом проявили свой оздоровительный эффект, хоть и с запозданием. Выходит, зря отругали китайцев – сработала восточная медицина.

При этих словах Роман, уже в который раз за этот вечер, показал осоловелому от сумасшедшего дня отцу самый сложный элемент задорной моисеевской присядки – когда ноги попеременно отрываются от пола. После литра коньяка этот элемент практически не удавалось выполнить ни одному танцору. Но Роман справлялся с улыбкой, приседал и скакал вокруг стола, не испытывая при этом никаких затруднений.

«Вот что значит боевой офицер! – любовался им отец. – Есть кому оставить дело».

Тут он вспомнил о топляке для дачи. К нему приклеился президент России, а дальше Серпуховской полк и антитеррористические ученья. И сразу родилось решение, беспокоившее его все эти дни: кому доверить командование вверенными войсками? Кто мог бы по-родственному организовать финансовую схему?

«Молодец, сынок, – подумал улетающий в беспамятство генерал, – порадовал отца – выздоровел кстати».

Глава 6. Реконвалесценция

Утром генералу Соколову стало плохо. Сказалась ночная попойка, жирная закуска и бесшабашное курение – дернулась кардиограмма. Пришлось вызывать скорую и снова ехать в госпиталь к нерешительному полковнику Коновалову.

Бледного, но довольного Семена Ивановича определили в ту самую палату, где недавно лежал его сын. Воткнули катетер, поставили капельницу, прилепили датчики. Он хоть и был нездоров сердцем, зато душа его пела. Роман все время был рядом и своей энергией заряжал окружающих. Все, кто ранее его видел неподвижным, поначалу шарахались от него в испуге, затем таращились во все глаза. Раненые безрукие молились, безногие крестились.

Растерянному главврачу Коновалову, в благодарность за организованную для отца палату, Роман Соколов от души пожал руку. От каменной десницы «безнадежного» Коновалов ахнул, привстал на цыпочки – и у него тут же началось головокружение. Хватка у Романа Соколова оказалась нечеловеческой. Охваченный недобрым предчувствием, он запаниковал, активно тер руку и восстанавливал кровоток. Роман в это время вежливо и настоятельно доносил ему слова благодарности: все же главврач, а не санитар какой-нибудь.

Незаурядными способностями, покладистым характером и вихревым организационным нравом Роман навел порядок в умах всех знакомых в госпитале – особенно тех, кто знал его или по каким-то причинам мог быть причастен к его недомоганию. Он тактично помирился с побитым адъютантом Сереньким, поздоровался и пошутил с сестрами милосердия и оценил обстановку в госпитале в общем.

После крепкого рукопожатия главврач Коновалов ответственно озаботился только одной практичной мыслью: как грамотно документально оформить выздоровление генеральского сына. Что писать в исходных документах после года бессознательного пребывания в госпитале? Неопределенность пугала его в большей степени. Росчерком пера ему предстояло превратить безнадежного пациента в полностью дееспособного. Другими словами, требовалось составить положительный эпикриз. К подобной самостоятельной процедуре главврач был не готов. Ему, как и любому зависимому от службы человеку, нужны были гарантии в виде коллективной ответственности.

Не теряя времени, он тут же обратился к генералу Соколову:

– Семен Иванович, разрешите!

– Что у тебя?

– Хорошо, что вы попали ко мне, то есть... Виноват! Это плохо, но хорошо, что мы можем спокойно обсудить один вопрос.

– Ну? – Генерал мял подушку и устраивался поудобнее.

– Я по поводу Романа Семеновича. Надо же его выписать. Оформить документы. Снять с него статус безнадежного, чтобы он мог продолжать службу.

– Так выписывай! Я его как раз на этой неделе к себе на должность перевожу.

– Необходим консилиум.

– Зачем?

– Врачебное заключение. Таков порядок: бухгалтерия, снятие с довольствия.

– Хорошо! Только не затягивай. Делай, пока я здесь нахожусь, заодно послушаю, как медицина оправдается.

На том и порешили. В спешном порядке главврач Коновалов обзвонил авторитетных коллег и созвал срочный консилиум.

На следующий день Роман прибыл в означенный час в госпиталь, где в зале физиотерапии собралась представительная комиссия. На комфортном инвалидном кресле прикатили генерала Соколова, благополучно проведшего ночь в палате сына. Он занял место так, чтобы видеть всех участников процесса.

Главврач Коновалов торжественно зачитал созванным членам комиссии удручающий эпикриз раненого. И эпикриз этот был далек от реальности и абсолютно не соответствовал состоянию безнадежного пациента. Ни о каких «двигательных расстройствах» или «выпадении функций иннервируемых мышц» не было и речи.

Обожженное лицо, шрамы, задранное веко, выпученный глаз – все это имелось. Надо признать, выглядело жутковато. Но пациент ходил, приседал, прыгал, отжимался и подтягивался. Делал все по несколько раз без видимых усилий. Когда, наконец, Роман успокоился и сел на табурет, озадаченные члены комиссии начали в задумчивости вставать, ходить вокруг и трогать его за конечности. Они щупали худощавое тело Романа и со знанием дела давили пальцами на плоские бицепсы и трицепсы.

Профессор Леонид Ерофеич Рукосуев, член-корреспондент Академии наук, без труда нашел пульс пациента и со знанием дела заглянул в глазное яблоко. Он вообще усомнился, что эпикриз принадлежал именно Роману.

– Антон Антонович, – обратился он к профессору Капелюшкину, одному из авторов безнадежного диагноза, – может, вы ошиблись? Знаете, на меня тоже иногда находит затмение.

– Я вас попрошу, профессор! – занервничал Капелюшкин.

– Ну тогда объясните, – сказал невозмутимый Рукосуев, – что все это значит?

– Не знаю! – Капелюшкин обиженно отвернулся.

– Я тут не вижу никаких отклонений, – продолжал Рукосуев. – Травма внешне серьезная, подтверждаю. Но наблюдаю полную реконвалесценцию. Как еще назвать это состояние?

Капелюшкин вскочил и возбужденно обошел Романа. Он осторожно притронулся к бледному телу и осмотрел затянувшееся ранение на черепе. После чего засунул палец за пуговицу халата и спросил:

– Касание чувствуете?

– В общем, да! – искренне ответил Роман.

– Голова не болит?

– В общем, нет!

– Скажите, молодой человек, какое сегодня число?

– Тринадцатое

– А-га! А зовут вас как?

– Роман Семенович Соколов. Я – полковник. Вот мой отец в коляске.

– У-гу! Как, по-вашему, сколько вы были без сознания?

– Один год, три дня, девять часов, тридцать шесть минут.

Капелюшкин стянул очки с носа.

– Помните, как очнулись?

– Лучше мне стало в семь сорок, когда поезд прибыл в Одессу, а на ноги я встал спустя двенадцать часов.

Капелюшкин развел руками.

В дело вступил известнейший нейрохирург Алексей Иванович Хряпкин. Прочитав заключение по анализам и рассмотрев снимки, он предположил, что ранение демонстрирует явное несоответствие с двигательными возможностями пациента.

– Невозможно при таком ранении иметь демонстрируемую свободу действий и быть абсолютно здоровым, – сказал он. – В других обстоятельствах я даже не сомневался бы поставить такой же диагноз, но налицо полное восстановление моторных функций. Коллеги! Не могу ничего поделать, но приходится верить собственным глазам. Это, несомненно, реконвалесценция.

Чтобы развеять конфуз, Роман взял слово и затеял разговор в оправдание своего состояния. Он напомнил случай Фениаса Гейджа из Вермонта. Тот в 1848 году получил страшнейшую травму головы железным прутом и прожил после этого с дырой в черепе еще пятнадцать лет. Помимо этого, он перечислил несколько случаев выживания после ударов ножом в глаз, выстрелов гарпуном в висок и многочисленных аварий, в которых человеческие мозги подвергались жесточайшим испытаниям на прочность.

– Прошу прощения, – заключил Роман, – ни в коей мере не ставлю под сомнение ваш заслуженный авторитет, но согласитесь: невероятных случаев в природе много. Например, в 1978 году советский ученый Анатолий Петрович Бугорский засунул голову в работающий ускоритель частиц. Луч заряженных протонов промчался сквозь его мозг со скоростью света, и ничего – защитил диссертацию, работает до сих пор в Институте физики высоких энергий. Несмотря на миллионы лет эволюции, возможности человеческого мозга до сих пор остаются загадкой. Как и в моем случае – медицина не в состоянии объяснить подобную аномалию.