Кутрис – Осколки миров (страница 41)

— У вас, — повторил Марк. — Ты говоришь так, будто твой мир ещё существует. Для тебя он существует. Для меня… я уже не помню, какой была настоящая Рома. Знаю, что она была. Знаю, что я там родился, вырос, служил. Но помню ли я? — Он прикоснулся пальцами к виску. — Здесь остались слова. Картинки. Обрывки. А чувства… чувства стираются. Со временем. С вечностью.

— Сколько ты здесь?

— Двести шестнадцать лет, — ответил он буднично, словно речь шла о возрасте — тридцати или сорока. — Я был молод, когда попал сюда, только вступив в легион. Думал, что это конец. Оказалось — просто очередная служба.

Я смотрел на него, пытаясь представить. Двести лет. Моя страна за это время превратилась из Московского царства в Империю, пережила Петра, Екатерину, Наполеона… А этот человек просто сидел здесь и нёс службу. Год за годом. Десятилетие за десятилетием. Наверное, такая долгая жизнь оставила неизгладимый отпечаток в его душе. Заведя разговор о долголетии префекта, он сопоставлял с ним и свою жизнь.

Наверное, он искал кого-то нового, вне привычного круга, чтобы поговорить. И тут появился я, знающий латынь и рождённый в мире, который для него уже давно стал прошлым.

— Как ты не сошёл с ума? — вырвалось у меня невольно. Возможно, вопрос был неуместен, но он уже вырвался.

Он улыбнулся. Впервые по-настоящему — усталой, горькой улыбкой человека, который слишком хорошо знает ответ.

— А кто сказал, что не сошёл? — тихо спросил он. — Мы все здесь немного безумны, Волков. Каждый по-своему. Одни молятся, другие пьют, третьи воюют без устали, потому что остановиться — значит услышать голоса в голове. Префект командует. Я… я просто делаю своё дело. День за днём. Год за годом. Это мой способ не думать.

Он еще отпил вина, помолчал.

— А ты? Ты здесь недавно. Что держит тебя?

Вопрос застал врасплох. Я замедлился в раздумьях. Что же действительно держит? Страх смерти? Но я уже понял, что умереть здесь непросто. Долг? Но перед кем? Перед фортом, что дал мне кров и оружие? Перед людьми, ставшими моими товарищами? Перед памятью мира, который я потерял?

— Не знаю, — честно признался я. — По сравнению с тобой, я здесь только родился. Наверное… надежда.

— Надежда? — в его голосе прозвучало не насмешка, а лишь удивление. — На что можно надеяться здесь?

— На то, что однажды я пойму. Зачем всё это. Для чего мы здесь. Почему одни миры рушатся, а другие держатся. Почему мы, — я ткнул пальцем в свою грудь, — именно мы оказались в этой Степи. Должен же быть смысл. Хотя бы крошечный. И где моё место в этом новом мире.

Марк долго смотрел на меня. Затем отвернулся и встал, потянулся, хрустнув суставами.

— Иди спать, Волков. Завтра будет долгий день. Торговля, счёт, проверка товаров. Квестор без тебя не разберётся с вашими ящиками, а он терпеть не может ждать.

Я постоял ещё мгновение, затем тихо вернулся к нарам. Вино сделало своё дело — тело расслабилось, веки отяжелели. Засыпая, я думал о том, что этот странный мир, оказывается, держится не только на стали и порохе. Он держится на памяти. На тех, кто помнит, кем был, и не даёт себе это забыть, даже когда вокруг рушатся миры.

Утром меня разбудил громкий, гортанный крик где-то на плацу. Римляне начинали свой день. Я выбрался из-под одеяла, чувствуя, как тело сопротивляется пробуждению. Запах пота, кожи и чего-то неопределимо древнего, присущего этому месту, витал в воздухе.

Глава 26

Взгляд в застывшем теле.

Завтрак в римском каструме проходил в странной, настороженной тишине, которая давила на уши, словно тяжёлое одеяло. Густая, вязкая полбяная каша, приправленная жесткими волокнами мяса, которую принесли два хмурых легионера, пахла дымом костра и чем-то ещё, неуловимо тревожным. Наши солдаты, ссутулившись над мисками, ели молча, лишь изредка обмениваясь короткими, отрывистыми комментариями о нехитрой снеди.

Я уже доедал свою порцию, когда Краузе, сидевший во главе импровизированного стола, резким, почти неуловимым движением поднялся. Он не окликнул нас, не произнёс ни слова, а просто перевёл взгляд с меня на Яна, и в этом взгляде, читалось нечто большее, чем просто приказ — в нём таилась невысказанная угроза. Затем он коротко мотнул головой в сторону одного из углов нашей казармы.

Внутри меня кольнуло нехорошее предчувствие, холодное и липкое. Сидевший рядом Ян тоже напрягся, его плечи чуть приподнялись, но он не подал виду, лишь его глаза, на мгновение встретившись с моими, выдали тревогу. Мы молча, словно по команде, отставили миски, их деревянный стук эхом разнёсся по казарме, и двинулись за лейтенантом.

Краузе остановился в тени, где свет, пробиваясь сквозь щели в крыше, падал полосами, разрезая его лицо на резкие контрасты света и тени. От этого глубокие морщины казались ещё резче, словно высеченные на камне, а глаза — двумя тёмными, бездонными провалами.

Он не дал нам и секунды на то, чтобы приготовиться к разговору, впившись мне прямо в переносицу взглядом, от которого у новобранцев подкашивались колени, а у меня по спине пробежал холодок.

Ян открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Краузе оборвал его движением брови, едва заметным и властным. Секунду он молчал, давя тишиной, а затем заговорил. Голос был тихим, ровным, но в нём звенела сталь.

— Дозорные доложили, — начал он, и Ян, чуть побледнев, начал переводить синхронно, стараясь не сбиваться, его голос звучал напряжённо, словно натянутая струна, — что ты, Волков, прошлой ночью о чём-то шушукался с римлянином. С декурионом, что нас встретил.

Он сделал паузу. Короткую, но достаточную, чтобы я успел почувствовать, как под рёбрами заползает холодок, предвестник беды, словно ледяная змея, обвивающая сердце.

— Почему я узнаю об этом от дозорных, а не от тебя? — тон Краузе стал чуть громче, с нажимом, словно каждый звук был выкован из металла. — Я жду объяснений. Немедленно.

Ян закончил перевод и замер, бросив на меня быстрый, тревожный взгляд. В этом взгляде читалось: «Осторожно, Петь. Краузе не шутит», словно безмолвное предупреждение о надвигающейся буре.

Внутри меня всё сжалось в пружину. Первая реакция — страх, примитивный, животный, словно дикий зверь, загнанный в угол. Вспомнился суд военного времени, когда поручика Кириенко, заподозренного в шпионаже, разжаловали и отправили в дисциплинарные части — без мундира, без чина, без будущего.

Здесь, в Чистилище, законы были, пожалуй, ещё суровее.

Но следом пришла злость. На Краузе? Нет. На себя. Я действительно не подумал доложить. Слишком расслабился, слишком увлёкся разговором с Марком, слишком… расслабился. А здесь, в степи, расслабление — первый шаг к смерти или предательству. Лейтенант был несомненно прав, но своей вины я не чувствовал.

Я сделал глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Ян переводил мои слова, но я смотрел прямо в глаза лейтенанту, пытаясь передать то, что не вмещалось в сухие фразы перевода.

— Господин лейтенант, я не доложил сразу не потому, что хотел что-то скрыть. Виноват, осознаю. Ночью, перед сном, я вышел покурить. Дозорный меня видел, я кивнул ему. Ко мне подошёл декурион Марк. Сам.

Я сделал паузу, давая Яну время перевести, и продолжил, подробно рассказывая обо всем, что мы успели обсудить с Марком.

Краузе слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как чуть заметно дрогнул уголок рта, когда Ян произнёс «две сотни лет». Цифра, похоже, произвела впечатление даже на него.

Я продолжил, чувствуя, что сейчас важно добавить последний, решающий аргумент:

— Разговор не касался службы. Марк не спрашивал о численности отряда, вооружении или планах. Я присягал форту. И вам. Но если вы считаете, что я нарушил приказ, — я опустил глаза, демонстрируя подчинение, но не сломленность, — готов понести наказание.

Наступила тишина. Где-то за стеной слышались голоса легионеров, лязг римского оружия на плацу, далёкое ржание лошади. А здесь же время, казалось, замерло.

Краузе молчал долго. Очень долго. Наконец, он заговорил, и в его словах впервые проскользнуло нечто, похожее на усталость:

— Du bist ein seltsamer Vogel, Volkov. (Ты странная птица, Волков.)

Он не ждал перевода Яна — эти слова он сказал так, что я понял их и сам. Даже интонацию.

Краузе шагнул ближе, сократив расстояние до полуметра. Теперь его холодные, серые глаза смотрели не в переносицу, а прямо в мои зрачки.

— Марк не просто декурион. Он доверенное лицо префекта. Если он заговорил с тобой, значит, ты ему зачем-то нужен. Или префекту. Узнай зачем. Осторожно. Без лишнего шума. Ты теперь — мои глаза и уши в этом разговоре. Понял?

Ян быстро, скороговоркой перевел. Я кивнул, чувствуя, как внутри все переворачивается. Из подозреваемого я только что превратился в шпиона.

— Ich habe verstanden, Herr Lieutenant, — ответил я, чеканя каждое слово.

Краузе усмехнулся — коротко, без веселья. Кивнул Яну, давая понять, что мы свободны, и, развернувшись, зашагал к выходу тяжелой, размеренной походкой.

Мы с Яном остались одни в тени колонн. Ян выдохнул так, будто только что вынырнул из ледяной воды.

— Ну, Петь, — прошептал он, косясь на удаляющуюся спину Краузе, — влип ты по-крупному.

Он хлопнул меня по плечу, но в этом жесте не было обычной бравады — только тревога.

Я, практически виновный, хоть и без вины, в меланхолии, словно под гипнозом, следовал за Краузе. Каждый шаг отдавался в висках глухим, пульсирующим стуком, отбивая ритм тревоги. Глаза и уши — Краузе не произнёс слова «шпион», но оно повисло в воздухе между нами, густое и липкое, как паутина, сотканная из недоверия. Лейтенант шагал, не оглядываясь, с каменным лицом, словно ничего не случилось, словно он не взвалил на меня минуту назад невидимый, но ощутимый груз, под которым я физически чувствовал, как прогибаются плечи, а позвоночник скрипит от напряжения.