Кутрис – Осколки миров (страница 43)

Когда вышли за ворота лагеря, туда, где теснились постройки гражданского поселения, мы почти сразу увидели цель нашего короткого путешествия.

Таверна называлась «Уставший легионер», как гласила тщательно вырезанная надпись на деревянном щите. Низкое каменное помещение с потолком, прокопчённым до черноты, длинные столы, масляные лампы, чад и гул голосов на смеси латыни и ещё десятка наречий, которые я даже опознать не мог.

Мы нашли свободный стол в углу — оттуда открывался вид на весь зал и вход. Клаус сел лицом к двери, Дитер — к стене.

Вино здесь подавали разбавленным, но после дня на площади оно казалось нектаром. Мясо — жёсткое, жилистое, но горячее и солёное. Хлеб оказался неожиданно вкусным.

Клаус пил молча, много, но не пьянел. Его глаза оставались холодными, внимательно изучающими зал. Дитер пил и смотрел в одну точку, иногда усмехаясь своим мыслям. Ковальчук хмелел быстро. Сначала язык у него развязался, потом и вовсе поплыл.

— Нет, вы посмотрите на них! — заговорил он громче, чем следовало, кивая на соседний стол, где сидели трое легионеров. — Сидят в тогах своих… А почему штаны не носят? Почему, а? Прям как бабы…

— Ковальчук, — тихо, но весомо сказал Ян, — заткнись.

— А что я? Я ничего… Я только спросить…

Легионеры за соседним столом уже повернулись к нам. Один из них, здоровенный детина, даже в позе которого угадывался римский центурион, что-то сказал своим приятелям, и те хохотнули. Я уловил обрывки фраз на латыни: «…дикари…», «…торгаши на заставе…».

Ковальчук, не уловив смысла, уловил тон. Краска залила его лицо.

— Чего уставились, древние? — крикнул он, вскакивая. — Хоть раз винтовку в руках держали?

В зале повисла мёртвая тишина. Ян дёрнул Ковальчука за рукав, Клаус медленно поднял голову. Легионеры замерли, руки их легли на рукояти ножей.

Я встал.

Медленно, так, чтобы не вызвать излишней агрессии, подошёл к их столу. Остановился в двух шагах, подняв пустую ладонь. Заговорил на латыни — тихо, спокойно, твёрдо:

— Прошу прощения за моего молодого товарища. Вино ударило ему в голову. Мы не ищем вражды, мы ищем честной торговли и мира. Позвольте мне угостить вас кувшином вашего превосходного вина в знак уважения к легиону, который держит эту степь.

Легионеры переглянулись. Центурион посмотрел на меня с нескрываемым любопытством — уже не как на врага, а как на загадку.

— Ты говоришь как римлянин, но одет как варвар. Кто ты?

— Я тот, кто уважает тех, кто умеет держать строй.

Он усмехнулся. Кивнул.

— Садись, — он подтолкнул ногой пустую скамью. — И своего варвара придержи.

Я не сел. Вместо этого коротко кивнул, ровно настолько, чтобы показать уважение, но не подобострастие.

— В другой раз, с вашего позволения. Мне ещё своих домой вести.

Центурион хмыкнул, но в глазах его мелькнуло что-то вроде одобрения. Такие жесты здесь понимают.

Поймав взгляд служанки, я достал из кармана пару монет, выданных Краузе на представительские расходы, заказал им кувшин и вернулся к нашему столу. Ковальчук сидел красный, уткнувшись в кружку. Ян смотрел на меня с новым выражением — не то уважение, не то удивление.

— Ну что, Петь? — тихо спросил он. — Морду нам, я так понимаю, не набьют?

— Сейчас и именно за это, — ответил я, чуть помедлив, — нет.

Клаус кивнул. Коротко, одобрительно.

Когда мы вышли из таверны, Дитер, потирая руки, предложил:

— Титьки бы помять, как раз будет хорошее завершение вечера.

Клаус согласно кивнул. Ковальчук, уже притихший, поплёлся за всеми. Ян посмотрел на меня с вопросом: «Идём?». Я пожал плечами. Прикомандированы, значит, идем, хотя я сильно подозреваю, что и без знания латыни проблем в общении с местными куртизанками не будет.

Лупанарий находился в подвале старого здания, сложенного из циклопических каменных глыб. Ступени, ведущие вниз, были стёрты тысячами ног, и скользкими от сырости и времени. Воздух ударил в лицо — тяжёлый, спёртый, густой, как старая вата. В нём смешалось всё: дешёвые духи, уксусное вино, пот и тот сладковато-гнилостный запах, от которого начинает подташнивать ещё до того, как поймёшь, что это.

Женщины сидели у стен, на грубых скамьях, укрытых вытертыми покрывалами. Разные: молодые и не очень, светловолосые и темнокожие, полные и худые. Но глаза у всех были одинаковые — усталые и пустые.

В углу, отдельно от других, сидела девочка. Ей можно было дать и двенадцать, и двадцать пять — не поймёшь. Кукольное лицо, неестественно гладкая кожа и глаза… взрослые, страшные глаза, которые смотрели сквозь тебя, сквозь стены, сквозь время.

Я замер. Ян, перехватив мой взгляд, тихо сказал:

— Из застывших. Здесь таких много. Работать могут, а расти — нет. Страшно, да?

Марк говорил о детях, которых встраивают в систему, чтобы они не сошли с ума. Он назвал это «милосердием легиона». Милосердие… Я смотрел на эту девочку с пустыми глазами и думал: где та грань, за которой забота превращается в использование? И есть ли она вообще в этом мире?

Клаус и Дитер без лишних слов ушли в ниши с женщинами, будто делать рутинную, но необходимую процедуру. Ковальчук мялся, краснел, но пошёл за ними — ему надо было доказать, что он взрослый.

Ян сел у входа на грубую скамью, достал сигарету. Я сел рядом.

— Не хочешь? — спросил он, кивнув в сторону ниш.

Я покачал головой.

— Умный, — сказал Ян без насмешки. — Я тоже редко. Ещё с той жизни привык, что это не просто так. Там, откуда я, за это можно было и по башке получить, и на комсомольском собрании могли пропесочить. А тут… — он кивнул в сторону ниш, — тут это как мясо купить. Только мясо иногда смотрит на тебя так, что потом год снится.

Мы выбрались из лупанария, и ночной воздух ударил в лицо — резкий, холодный. Выстуженный степным ветром, он выдувал из лёгких спёртую вонь подвала. Ковальчук плёлся позади, понурив голову, Клаус и Дитер шагали молча, каждый погружённый в себя, словно заперли внутри всего, что видели. Ян закурил на ходу, предложил мне пачку, но я снова лишь покачал головой. Луна висела над каструмом — сине-зелёная, чужая, равнодушная, и я поймал себя на мысли, что глаза той девочки были такими же: пустыми, застывшими в вечности, как и ее тело.

В казарме было тихо. Краузе не спал — сидел у окна, курил, глядя на луну. Когда мы вошли, он перевёл взгляд на меня. Спросил без слов, одними глазами.

Я покачал головой. Ничего важного.

Он кивнул и отвернулся к окну. Разговор был окончен.

Глава 27

Пепел над каструмом

Сон, в который я провалился после возвращения из лупанария, был тяжёлым и бессвязным. Мне снились глаза той девочки — пустые, застывшие, как у античной статуи. Они смотрели на меня сквозь тысячелетия, и в них не было ни вопроса, ни ответа. Только вечность.

А потом пришёл звук.

Сначала я подумал, что это ветер. Степной ветер умеет выть по-разному: тоскливо, злобно, равнодушно. Но этот вой был иным — высоким, пронзительным, с металлическим привкусом, от которого закладывало уши. И он нарастал.

Я сел на нарах раньше, чем проснулся окончательно. Тело среагировало быстрее разума — так бывало не раз ещё под Мукденом, когда японская артиллерия начинала свой предрассветный концерт. Руки уже нашаривали ремень, ноги — сапоги.

— Aufwachen! — голос Краузе прозвучал как удар хлыста. — Alarm! Alle raus! Schnell!

В казарме мгновенно воцарился хаос, но хаос организованный. Люди, ещё секунду назад спавшие, теперь хватали оружие, застёгивали бронежилеты, нахлобучивали шлемы. Никто не кричал, не задавал вопросов — только лязг металла, топот босых ног по камню, сдавленные ругательства.

Я натянул сапоги, схватил винтовку. Патроны уже были в подсумках — с вечера не выкладывал, привычка, оставшаяся ещё с русско-японской. Хорошая привычка.

— Что это? — спросил я у Яна, который уже был полностью экипирован и выглядел так, будто и не спал вовсе.

Он не ответил. Вместо этого его лицо, обычно живое и насмешливое, превратилось в маску. Он смотрел в потолок, словно пытаясь пробить его взглядом.

— Летающие, — сказал он наконец. — Я слышал эти звуки, ещё там, за два года до того, как сюда попал.

Я не понял, о чём он, но спрашивать было некогда.

Звук вырвался наружу.

За стенами казармы раздался оглушительный грохот, от которого, казалось, камни содрогнулись. Где-то совсем рядом, может быть, в десятке метров, взорвалось что-то тяжёлое, и воздух наполнился вторичным, дробным треском — гравий, осколки, щепки барабанили по крыше, по стенам, по нашим шлемам.

— В укрытие! — рявкнул Краузе, но укрываться было некуда.

Мы выбежали во двор, и я на мгновение ослеп. Ночной каструм, ещё час назад спавший мирным сном, теперь полыхал. Где-то горели склады — высокое, маслянистое пламя, подсвеченное снизу багровым. Где-то стреляли из пулемётов — и наши, и римские, их очереди переплетались в хаотичный, рвущий тишину танец.

Я поднял голову и увидел их.

Чёрные тени на фоне сине-зелёной луны. Они двигались быстро, слишком быстро для тех, у кого есть крылья. Не птицы, не самолёты, не те хрупкие аэропланы, что я видел в Гатчине. Эти силуэты были угловатыми, хищными, с тупыми носами и короткими, будто обрубленными крыльями. Они выли, и этот вой въедался в мозг, как раскалённое шило.

— Штурмовики, — выдохнул Ян, пригибаясь. — Или боевые дроны, откуда они здесь?