Кутрис – Осколки миров (страница 42)

Торговая площадь каструма встретила нас не просто гулом, а особенным, настороженным ропотом, который бывает только на базарах, где встречаются чужие миры, чужие судьбы. Крики торговцев на латыни, искажённой десятками акцентов, мешались с жалобным блеянием козы, привязанной к колесу покосившейся телеги, и резким, металлическим лязгом. Где-то рядом, за грудой мешков, переругивались двое: один в грязной, засаленной тунике, другой — в странном, почти театральном одеянии, словно сошедший с пожелтевших иллюстраций де Невилля, принесённых из другого времени. Римляне в своих строгих туниках, наши солдаты в потрёпанной форме, несколько подозрительных типов в пыльных плащах, надвинутых на глаза — может, торговцы из других, принесенных осколков цивилизаций, а может, и соглядатаи, а скорее всего, и то, и другое одновременно, слившиеся в единую, опасную массу.

Всё смешалось в пёструю, настороженную толпу, где каждый косой взгляд мог стать последним предупреждением, а каждое неосторожное слово — началом кровавой драки. Запахи стояли густые, въедливые, проникающие под кожу: пряности, острые и незнакомые, едкий пот, жирный дым жареного мяса, терпкий дух дешёвого вина, и поверх всего — тот самый горьковатый, полынный дух степи, который уже стал для меня почти родным, въевшимся в одежду и память.

На грубых деревянных лотках, рядом с глиняными горшками, из которых пахло чем-то кислым, лежали странные ёмкости, похожие на стеклянные, но при этом странно гибкие, словно сделанные из застывшей воды. Рядом с ними находилась россыпь патронов разных калибров, а тут же, в соседнем ряду, равнодушно продавали живых овец с грязной и свалявшейся шерстью.

Краузе остановился на краю площади, коротким жестом указал на римлянина, отвечавшего за торг, и бросил через плечо, даже не глядя на меня:

— Переводи и не отходи от меня ни на шаг.

Я кивнул, хотя он этого не видел. Ян, стоявший рядом и быстро переводивший его слова, тронул меня за локоть. Его прикосновение было легким, но ощутимым, словно якорь, возвращающий меня из глубин собственных мыслей.

— Держись, Петь, — его голос был тих, но в нём звучало искреннее участие. — Ты не виноват. Краузе просто ищет, за что зацепиться. Он всегда так с новыми. Ему нравится ломать.

— Знаю, — ответил я, и сам удивился, как глухо, почти сипло прозвучал мой голос, словно я долго не говорил.

Ян хотел что-то добавить, но его окликнул один из наших, занятый разгрузкой ящиков. Грохот дерева о камень эхом разносился по площади, заглушая слова. Ян лишь ободряюще сжал моё плечо, и он отошёл, растворяясь в суете.

Торг шёл своим чередом, монотонно и неумолимо. Краузе, как опытный купец, торговался жёстко, без скидок на древность цивилизации или на пыль веков, осевшую на лицах римлян. Его голос, резкий и требовательный, отскакивал от древних камней, смешиваясь с гомоном толпы. Римляне, в свою очередь, держались с достоинством, а лица были непроницаемы, но я видел, как загорались их глаза при виде наших ящиков с медикаментами, инструментами и патронами. В их взглядах читалась смесь любопытства и жадности.

Подошёл тощий, как жердь, тип в грязной, местами порванной тунике, но с дорогим, блестящим пистолетом на поясе, который казался чужеродным на его тощем теле. Он предложил за наши патроны какой-то странный металлический предмет, похожий на сплющенный, деформированный шар, покрытый непонятными символами. Краузе отказался, даже не дав мне перевести — просто махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулся.

Так, слово за словом, сделка за сделкой, проходил час за часом. Солнце медленно ползло по небу, окрашивая камни в золотистые оттенки. Я работал как механизм, переводя фразы, которые давно перестали что-то значить для меня, превратившись в пустой набор звуков: «Это стоит дороже», «Мы дадим два ящика», «Товар хороший, не гнилой». Слова вылетали сами, а мысли были заняты другим, унося меня далеко от шума и пыли торговой площади.

Я думал о своём месте в этом мире, в этом Чистилище, где время текло иначе, где вечность была не метафорой, а суровой реальностью. Если впереди вечность, которая при удаче не закончится никогда, — разумно ли искать тихий угол, обеспечить себя хлебом насущным и просто наблюдать, как годы сменяют друг друга, просачиваются в степь, словно песок в часах? Но, судя по всему, в Чистилище это несбыточная утопия, мираж, который тает при приближении.

Подобная мысль, наверняка, приходила в голову каждому, у кого есть хоть капля ума. Но если бы в этом был резон, стены отшельников давно бы окружили всю Степь. Их нет. Значит, либо тихих углов здесь не бывает, либо те, кто их ищет, очень быстро понимают, что одиночество в вечности страшнее любой войны.

Марк говорил, что через двести лет лица родителей стираются из памяти. Что останется от меня, если я просижу в норе пятьсот лет? Только страх и привычка дышать. Нет уж.

— Волков, — голос Краузе выдернул меня из омута, словно пощёчина: резко, больно, возвращая в реальность.

Я моргнул, прогоняя наваждение, и попытался сосредоточиться на лейтенанте. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало лёгкое раздражение.

— На сегодня, пожалуй, всё, — Краузе на мгновение задумался, потирая подбородок. — Сегодня до вечера я отпущу в увольнительную троих твоих сослуживцев. А вы с Яном будете прикомандированы к ним в качестве переводчиков.

Я молча кивнул, чувствуя, как внутри всё снова сжимается тугой пружиной. «Прикомандированы» — хорошее слово. Значит, отдыхать мне не придётся, да ещё и следить за своими же. И Краузе даже не стал делать вид, что это не так. В его глазах читалось неприкрытое недоверие.

— Смотрите мне, — добавил лейтенант, пронизывая меня взглядом. — Никаких драк. Если кто начнёт буянить — тащите обратно. Даже если придётся волоком.

Он развернулся и зашагал к нашему временному пристанищу, не дождавшись ответа. Его широкие плечи скрылись за поворотом, оставляя меня наедине с тяжёлыми мыслями.

Я стоял и смотрел ему вслед, ощущая горечь во рту. Солнце клонилось к закату, заливая камни тёплым, почти мирным светом, но мне было не до красоты. Где-то в городе запели первые вечерние горны. Рядом бесшумно появился Ян, его тень легла на землю рядом с моей.

— Ну что, Петь, — тихо сказал он, его голос был полон скрытой иронии, — пойдём развлекаться?

В казарме уже кипела суета, словно в потревоженном улье. Клаус — плотный, коротко стриженный унтер-офицер с тяжёлым взглядом и квадратной челюстью — возвышался над своей койкой, методично проверяя, не оставлено ли что лишнее. Его движения были точны и отточены, как у хищника. Дитер — тощий, жилистый парень с лицом, на котором, казалось, никогда не отражались эмоции, сидел на нарах, глядя в стену и, кажется, даже не моргал. Он был похож на статую, высеченную из камня. А Ковальчук — рыжий, худой, лет двадцати — суетился, никак не мог застегнуть портупею. Пальцы дрожали, выдавая его нервозность.

— Брось, — буркнул Клаус, не поднимая глаз, его голос был низким и хриплым. — Оружие сдавай. В таверну с винтовкой не пустят.

— А если что? — Ковальчук поднял глаза, и я увидел в них плохо скрытый страх. Страх новичка, который хочет казаться взрослым, но не знает как. Его взгляд заметался, ища поддержки.

Клаус усмехнулся — коротко и без веселья. В этой усмешке не было ни капли добродушия, лишь холодная оценка.

— Если что, Ковальчук, твоя винтовка тебя не спасёт. Тут либо кулаки, либо ноги. А лучше — язык за зубами.

Я переглянулся с Яном. Тот только пожал плечами: сам видишь, мол. В его глазах мелькнула усталость.

Я снял кобуру с пистолетом и сразу почувствовал себя голым — без оружия в этом городе, где каждый второй — потенциальный враг, а каждый третий — информатор. Ощущение беззащитности было острым и неприятным. Хорошо хоть Ян рядом. И Клаус с Дитером, если что, не подведут. Но именно от Ковальчука я ждал подвоха. Такие нервные долго не живут. Его дрожащие пальцы и бегающий взгляд не предвещали ничего хорошего.

Вечерний каструм оживал своей особой, ночной жизнью. Легионеры, возвращаясь с последней смены, толпились у колодца, смывая дневную пыль. Где-то неумело, но с явным старанием, звучала флейта. Из распахнутых дверей таверн тянуло ароматом жареного мяса, лука и кислого вина. Этот запах, смешиваясь с конским навозом и дымом факелов, создавал тот неповторимый букет, от которого у приезжего голова кружилась ещё до первого глотка.

— Красиво, — прошептал Ковальчук, оглядываясь по сторонам с восторгом ребёнка, впервые попавшего на ярмарку.

— Ага, — неожиданно отозвался Дитер. — Прямо как в Риме, которого никто из нас никогда не увидит.

Ян толкнул меня локтем:

— Философ. Молчал-молчал, и тут такое выдал.

Мы рассмеялись. Напряжение немного отступило. Наверное, так и должно быть перед увольнительной: смеяться над тем, что завтра покажется глупым, а сегодня — спасением.

Поймав за локоть одного из легионеров, я быстро выяснил, где найти кабак.

— За восточными вратами, — махнул он рукой, указывая направление. — Там и вина отведаете, и в лупанаре погреться можно.

Я моргнул, переваривая незнакомое слово. Лупанар. В моём мире так называли… Впрочем, суть была ясна и без этимологии. Бордель. Самое древнее ремесло, и здесь оно тоже прижилось.