Кутрис – Осколки миров (страница 40)

Я шёл и думал о том, что префект не спросил, кто я, откуда, почему говорю на латыни. Ему было всё равно.

— Интересный у вас префект, — сказал я Марку в спину.

Декурион обернулся. В его глазах мелькнуло что-то странное.

— Он здесь триста лет, — ответил Марк. — У него было время подумать.

Квестор оказался полной противоположностью префекту — толстый, лысеющий человек в грязной тунике, с вечно потными руками и глазами немного навыкате. Он сидел в узкой комнате, заваленной свитками и толстыми книгами.

Торг был коротким. Марк стоял рядом, наблюдая, но не вмешиваясь. Краузе через нас с Яном продиктовал список: консервы, медикаменты, инструменты, несколько ящиков с патронами другого калибра, не того, что в договоре. Квестор кивал, записывал что-то на листах бумаги, то на одном, то на другом.

Я поймал себя на мысли, что этот человек вызывает у меня странное чувство. Он был здесь своим. Прижился. Научился выживать не мечом, а мерой и весом. Может быть, такие и нужны, чтобы легион стоял вечно.

Когда мы вышли, солнце уже склонялось к закату, заливая каменные стены тёплым, тёмно-золотым светом. Лагерь жил своей вечерней жизнью, гудя, словно встревоженный улей. Где-то вдали перекликались часовые. Воздух был пропитан запахами дыма, сытной похлёбки и конского навоза.

Нам выделили место для ночлега в пустующей казарме: нары с соломенными тюфяками и тяжёлое шерстяное одеяло. Краузе расставил своих часовых, римляне не возражали, выставив и своих.

Перед сном я вышел во двор. За стенами лагеря ветер нараспев пел в степи. Небо было непривычным, с сине-зелёной луной, напоминающей гнилой зуб. Я достал портсигар, закурил и просто стоял, вслушиваясь в тишину, которую лишь изредка нарушал далёкий, едва уловимый лязг металла — кузница легиона работала даже ночью.

— Не спится?

Я обернулся. Марк стоял в тени колонны, прислонившись к камню. Без шлема, без плаща — просто человек в тунике, с усталым лицом и пистолетом на поясе.

Помолчав, он спросил:

— Ты говоришь как-то необычно. Будто учил язык по книгам, которые никто не открывал тысячу лет.

— Так и есть, — ответив ему, я задумался. А через несколько затяжек, продолжил, словно говорил сам собой:

— Язык… он меняется. Как песок под ветром. А книги… они хранят прошлое. И иногда, когда ты слишком долго смотришь в прошлое, настоящее начинает казаться чужим.

Он кивнул и присел на корточки, закурив папиросу из какой-то яркой, цветной пачки. Некоторое время я смотрел на легионера, курящего папиросу, созданную через сотни лет после его рождения, затем присел рядом. Мы оба были здесь чужими, пришедшими из разных времен. Оба были пришельцами, затерянными между эпохами.

Докурив, Марк встал.

— Пойдем, — сказал он. — Ночь долгая. А завтра нас ждет новый день. И новые испытания.

Мы пошли обратно к казарме, шаги наши глухо отдавались в ночной тишине. Внутри было темно и пахло соломой. Я забрался на нары, укрылся шерстяным одеялом, и, перебирая события дня, провалился в глубокий сон.

Глава 25

Ночной разговор.

Пробуждение пришло задолго до рассвета. Не от холода — одеяло, грубое и шерстяное, укрывало плотно, храня тепло. Не от шума — в римском каструме царила почти полная тишина, лишь редкие шаги часовых нарушали покой, да изредка доносилось далекое фырканье лошадей. Меня разбудила сама тишина.

Её плотность здесь, под каменными сводами, отличалась от той, что встречалась в степи или даже в «Зигфриде». Здесь она была гуще, тягучее. Казалось, она физически давила на уши, словно вползала в сознание, нашептывая: ты здесь чужак. Ты здесь лишь на время. А камни — они были всегда и будут всегда.

Я лежал на жёстких нарах, укрытый колючим одеялом, и вглядывался в темноту потолка. Где-то рядом мерно посапывал Ян, изредка прерывая сон хриплым всхрапыванием и неразборчивым бормотанием. Двое наших солдат, сменяя друг друга каждые два часа, дежурили у входа — их приглушенные голоса, передающие вахту, достигали меня сквозь плотные стены. Весь шатер наполнялся многоголосьем храпа: минимум четыре человека задавали концерт, каждый со своим уникальным ритмом и тембром. Обычно это бы раздражало, но сейчас привычный солдатский фон, напротив, успокаивал.

Но мысли не давали покоя.

Префект. Он здесь уже триста лет, как сказал Марк. Три столетия этот человек командует легионом в мире, где время утратило власть над плотью. Что же происходит с разумом за такие бездны времени? Во что обращается душа, когда всё вокруг меняется — приходят и уходят люди, рушатся империи там, за стенами, откуда доносятся лишь обрывки слухов, — а ты остаёшься?

Я вспомнил его глаза. Пепельно-серые, призрачные. Он смотрел на нас не как на живых существ, а как на неотъемлемые детали пейзажа. Временные явления. Пыль на ветру, которая завтра осядет, а послезавтра её и след простынет.

И все остальные, кого я встретил в последнее время. Любой из них мог оказаться здесь сотни, если не тысячи лет назад. Возможно, кто-то из этих легионеров лично видел, как Спаситель поднимался на Голгофу. Или, напротив, стоял в строю, когда в Гефсиманском саду взяли под стражу Того, чье имя затем разделило время надвое. О чем они думают теперь? Молятся ли своим богам? Или давно забыли, что значит верить во что-то, кроме стали и дисциплины?

Я осторожно, стараясь не скрипеть нарами, приподнялся и сел, свесив ноги. В полумраке казармы было почти ничего не видно, но глаза уже привыкли. Тонкая полоска света пробивалась из-под двери, за которой в коридоре горел факел или масляная лампа.

В горле пересохло. Во фляге плескалось немного воды, как раз хватило сделать хороший глоток. Промочив горло и, накинув шинель, я решил выйти покурить. Тихо пробравшись мимо спящих сослуживцев, выскочил за дверь. Кивнув дозорным, я с наслаждением затянулся ароматным дымом.

Я не успел выкурить сигарету даже до половины, как заметил неторопливо идущего декуриона. Заметив меня, Марк кивнул, останавливаясь, и тихо произнес:

— Смотрю, не спится тебе. Не против недолгой беседы?

— Не против, — ответил я, прикуривая вторую сигарету от первой.

Марк указал на широкую каменную скамью, вросшую в стену казармы. Мы опустились на неё, и холод камня, даже сквозь плотную ткань шинели, проник в тело.

Декурион молчал. Смотрел куда-то в темноту, за стены лагеря, где степь дышала ветром. Я тоже молчал, давая ему время собраться с мыслями. Здесь, в этом мире, тишина была такой же частью разговора, как и слова. Может быть, даже более важной.

— Ты спрашивал о префекте, — наконец сказал он, не поворачивая головы. — Триста лет. Ты думаешь, это много?

— Для человека, да, — ответил я осторожно.

Марк усмехнулся. Коротко, без веселья.

— Для человека — может быть. Для римлянина — это просто срок службы. Легион стоял здесь до нас. Будет стоять после. Мы — только стража на посту.

Он достал из-под туники плоскую металлическую флягу, открутил крышку, сделал глоток. Протянул мне. Терпкое, густое вино, разбавленное, разумеется, водой, но всё ещё ударяющее в голову после долгого дня.

— Водой из Леты не разбавляли? — спросил я, возвращая флягу.

Взгляд Марка впервые застыл на мне с оттенком истинного любопытства.

— Ты знаешь мифы.

— Я знаю многое, — протянул я. — Только здесь, это знание часто оказывается бесполезным.

— Не скажи, — он снова устремил взгляд в ночь. — Знание — это то немногое, что у нас остаётся, когда всё прочее уходит. Друзья. Враги. Женщины. Дети. — Он сделал паузу, и в этой паузе мне почудилась целая бездна. — Остаётся знание. И долг.

— Долг перед кем? — спросил я. — Империя, которую ты помнил, пала полторы тысячи лет назад. По крайней мере, для того мира, откуда я сюда попал, — неуверенно возразил я, вспомнив рассказы Яна о том, что прошлое каждого, кто оказывается здесь, может быть разным.

Он не ответил сразу. Ветер донёс запах дыма и хлеба — пекарни, похоже, уже выпекали снедь для войска.

— Империя, — повторил он медленно, словно пробуя слово на вкус. — Ты думаешь, империя — это стены и законы? Сенат и форум? Нет. Империя — это наша память. Способность отличать своё от чужого, правое от виноватого, закон от беззакония. Здесь, — он обвёл рукой ночной лагерь, — это всё, что у нас есть. И мы храним это. Потому что без этого мы станем такими же, как варвары. Или хуже.

— Хуже?

Он посмотрел на меня в упор.

— Ты видел распятых у дороги?

Я кивнул, хотя внутри всё сжалось. Четыре слова на латыни, вырезанные на живых людях.

— Это наш закон, — сказал Марк спокойно. — Не римский. Не имперский. Наш. Здесь, в Чистилище. Вор, дезертир, предатель, осквернитель. Четыре смерти. Четыре креста. Это понимают все. И это держит нас вместе.

— Жестоко, — сказал я.

— Жестоко, — согласился он. — Но справедливо. В мире, где нет ничего постоянного, справедливость — единственное, что удерживает людей от превращения в зверей. Ты согласен?

Я молчал, переваривая. Он был прав, по-своему. Жестокой, древней правотой человека, который видел слишком много, чтобы верить в доброту без меча.

— Не знаю, — ответил я наконец. — В моём мире мы тоже пытались найти справедливость. Иногда через закон. Иногда через… другие способы, — вспомнил я покушение на петербургского градоначальника. Незаконный приказ о порке вылился в выстрел из револьвера, и лишь благосклонность присяжных спасла несостоявшегося убийцу от тюрьмы. — Не уверен, что у нас получалось лучше.