Кутрис – Осколки миров (страница 39)

Краузе, сжав губы в тонкую линию, кивнул мне и Яну, затем отдал своим людям короткую, жёсткую команду, словно высекая слова из камня:

— Bleiben. Wachen. Keine Provokationen.

И, не мешкая, шагнул вперёд, его сапоги глухо стукнули по земле.

Марк провёл нас под сень входа, где воздух стал прохладнее, а тени глубже. Я на миг задержался под аркой, касаясь ладонью шершавой стены. Тёсаный песчаник был холодным и вечным, хранящим в себе память тысячелетий, но между плитами, в глубоких трещинах, виднелся застывший серый цементный раствор, напоминающий о недавнем, грубом вмешательстве.

Мы переступили порог, и дыхание перехватило от представшего зрелища.

Внутренний двор открылся перед нами во всей своей подавляющей, суровой красоте. Пространство, размером с плац, было окружено с трёх сторон крытой колоннадой, где свет играл с тенями. Колонны, хоть и каменные, оказались сборными, словно собранными из обломков разных эпох: нижняя часть античная, с изящными каннелюрами, а верхняя — грубая бетонная отливка или даже аккуратно подогнанная и покрашенная стальная труба, материал уже нового времени. Кровля портика скатами уходила внутрь двора, к желобам, выделанным из обожжённой глины, по которым, казалось, ещё недавно стекала дождевая вода.

В центре двора, на низком каменном постаменте, стояла массивная фигура в тоге, её черты были стёрты временем, но в ней всё ещё угадывался какой-то герой или правитель, застывший в вечном молчании.

Но всё это было лишь прелюдией, декорацией к главному действу. Над всем пространством доминировала четвёртая стена, противоположная входу — величественный фасад главного зала. Его высота на полтора этажа превосходила крылья здания, устремляясь ввысь, словно вызов небесам. Стена была расчерчена могучими арками, в которые были встроены двойные колонны, придавая ей монументальность и мощь.

Широкая лестница из гранитных плит, между которыми виднелись вставки из грубого строительного кирпича, словно заплатки на старом одеяле, вела в полумрак высокого зала. Оттуда доносился ровный, многоголосый гул, сдержанный, бормочущий рокот десятков голосов, перемежаемый резкими, отрывистыми командами, словно удары молота. Там кипела жизнь и работа легиона, его невидимое сердце билось в этом древнем пространстве.

Марк не повёл нас наверх. Вместо этого он свернул под аркаду правого крыла. Здесь, в помещениях, что в древности служили канцеляриями и хранилищами, теперь, судя по всему, располагался мозг легиона — архив и штабная служба. Дверь была низкой, дубовой, окованной железными полосами и укреплённой стальными уголками по углам. Марк постучал костяшками пальцев по металлу — сухой, короткий звук и, не дожидаясь ответа, толкнул массивную створку.

Комната была длинной и узкой, похожей на келью архивариуса или кабинет следователя. Воздух пах старым камнем, воском, пылью пергамента и едва уловимым запахом машинного масла. Вдоль стен стояли грубые деревянные стеллажи, доверху заставленные книгами в кожаных переплётах, свитками в деревянных футлярах, а также аккуратными стопками папок-скоросшивателей.

Под высоким, узким окном, забранным не стеклом, а мутной желтоватой слюдой, за грубым столом сидел писарь. Остро отточенным стилусом из блестящего металла он что-то вносил в толстый гроссбух, выглядевший так, словно был позаимствован у Шарля Перро.

В глубине комнаты, у противоположной стены, стоял человек, к которому нас вели. Судя по всему, это был префект — или, возможно, легат, но это мы скоро выясним. Он стоял спиной к нам и внимательно рассматривал огромную карту, натянутую на деревянную раму. Карта была выделана из цельной бычьей шкуры, с заметными шрамами и проплешинами. На ней была изображена Степь, усеянная различными значками и надписями: латинскими словами, стрелками, условными обозначениями лагерей и крепостей, а также странными пиктограммами, вероятно, указывавшими места появления осколков и другие важные точки.

Человек медленно обернулся. Его движение было плавным и размеренным, словно горный обвал — необратимое и неизбежное. Его взгляд, холодный и пепельно-серый, как выгоревший на солнце лед, скользнул по Краузе, затем задержался на мне, будто проверяя, не занёс ли я с собой пыль чуждого мира в это священное для легиона место. Наконец, он уставился прямо перед собой, ожидая, что мы первыми нарушим тишину. На нём была не блестящая лорика, а простая, потёртая, но безупречно чистая туника. На поясе висела кобура с тяжёлым пистолетом, почти точная копия моего.

Первым тишину нарушил Краузе. Он медленно, с тем же демонстративным спокойствием, что и у ворот, поднял правую руку в римском приветствии. Жест был резким и точным, ладонь не расслаблена, словно рубила воздух — выверенный, отрепетированный знак.

— Приветствую тебя, префект, — произнёс я, повторяя его жест. К моему удивлению, голос не дрогнул. — Военный трибун Краузе приветствует тебя и напоминает о договоре между фортом «Зигфрид» и Десятым Приморским легионом.

Префект не ответил сразу. Его ледяной взгляд сосредоточился на Краузе, словно игнорируя меня как простое орудие. Он молчал несколько секунд, внимательно изучая лицо немецкого офицера. Затем его тонкие, бледные губы чуть шевельнулись.

— Salve, — наконец произнёс он низким, глухим голосом, похожим на скрип камня о камень, без малейшей певучести декуриона Марка. Это был голос человека, привыкшего отдавать приказы, которые не обсуждаются. — Foedus… agnosco. Договор признаю. Ты привёз всё, что было оговорено, трибун? Или твои железные мулы привезли лишь шум и пыль?

Краузе кивнул — коротко и точно, без покорности, скорее как отметка в отчёте. Он чётко произнёс ответ по-немецки, а Ян быстро перевёл для меня:

— Пятьдесят винтовок типа «G3», калибр 7,62. К каждой — тысяча патронов. Оплата по договору должна была быть здесь к нашему прибытию. Где она?

В уме я мгновенно подбирал латинские эквиваленты. «Sclopeta» — звучное слово для винтовок, а «tormenti» подчеркнет мощь калибра. «Glandes» — пули, без всяких экивоков. Но главное — последняя фраза. Не «где деньги», а «где она» — «Ubi est?».

Я сделал шаг вперед, встретив ледяной взгляд префекта. Мой голос, старался я, должен был прозвучать так же твердо, как у Краузе.

— Quinquaginta sclopeta. Generis tria, calibro septem et sexaginta duae centesimae. Singulis mille glandes. Pecunia ex pacto hic adesse debuit ad nostrum adventum. Ubi est?

Префект не моргнул. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине пепельных глаз мелькнула искорка расчета. Он отвел взгляд к карте, словно сверяясь с ней, и ответил на той же латыни, глухой и медленной:

— Solutio… intra decimam diem aderit. Commeatus in mercimonium destinati ad Rivum Salsum a Numadenis intercepti sunt. Tempus ad novam pompam comparandam fuit. Fides Romana non est schedula papyracea. Verbum Romanum servatur.

Я тут же, полушепотом, передал суть Яну, стоявшему чуть позади:

— Говорит, что оплата будет через десять дней. Груз перехватили кочевники у Соляного ручья. Пришлось собирать новый. Римское слово, мол, крепче бумаги.

Ян, тоже тихо, перевел слова Краузе на немецкий. Лейтенант едва заметно сжал губы. Его ответ прозвучал как удар тесака:

— Условия договора были другими. Просрочка ведет к пересмотру условий и штрафу. Что он предлагает в качестве гарантии и компенсации?

Я перевел. Префект молчал ровно столько, чтобы мы поняли, как тяжело ему дается это решение.

— Пять приборов ночного видения, — произнес он наконец. Нехотя, выдавливая каждое слово.

Я быстро перевел, немного запнувшись на непривычном сочетании слов.

Префект, как только Ян закончил перевод моих слов, продолжил:

— Это будет добавка к тем пятидесяти, что мы должны за винтовки. Возьмите их сейчас, как залог. Остальная оплата, как я сказал, будет выплачена на десятый день от сегодняшнего дня.

Я перевел. Краузе молчал. В комнате было слышно лишь потрескивание фитиля масляной лампы.

— Gut, — сказал он наконец. — Wir akzeptieren.

Я перевел почти мгновенно, едва услышав слова Яна:

— Мы согласны.

Префект кивнул — один раз, коротко. Без благодарности, без облегчения. Просто: сделка состоялась, идем дальше.

— Другие вопросы?

Краузе выслушал перевод и кивнул.

— Нам нужно разрешение на торговлю в лагере. У нас есть товар, не предусмотренный договором. Меновая торговля.

Префект выслушал мой перевод, и его лицо оставалось бесстрастным. Но когда я закончил, он усмехнулся. Впервые. Коротко, без тени веселья.

— Торговля, — повторил он. — Все хотят торговать. Никто не хочет платить.

Он помолчал.

— Разрешение будет. Но налог — десятина. От всего, что продадите. Десятая часть платы или десятая часть товара. Выбирать вам.

Я перевёл. Краузе кивнул, не раздумывая.

— Идёт.

Префект снова обернулся к карте, давая понять, что аудиенция окончена.

— Декурион Марк проводит вас к казначею. Он зафиксирует список товаров и возьмёт залог.

Он не смотрел на нас, когда мы выходили. Но у самой двери я услышал его голос — глухой, ровный, без тени эмоций:

— Volkov, Marcum voca ad me. (Волков, позови ко мне Марка.)

Я обернулся. То ли проверка, выполню ли я приказ, то ли просто просьба, без какой-то скрытой причины.

Марк ждал снаружи, прислонившись плечом к колонне. Он лишь кивнул и на несколько мгновений скрылся в кабинете. Выйдя, он повёл нас дальше, по лабиринту каменных коридоров, к человеку, который считает чужое добро.