Кутрис – Чёрный Мечник (страница 2)

– Проходи. Но ежели что…

– Ежели что – я первый пострадаю, – закончил за него мечник и шагнул в сени.

Внутри было тепло. Горели лучины, пахло сбитнем и ладаном – странное сочетание. Стены в сенях завешаны коврами, на лавках подушки. Мечник прошел в горницу и остановился на пороге.

Воевода Глеб Волынский сидел за столом, перед раскрытой книгой в тяжелом окладе. Лет сорока, с проседью в темной бороде, с тяжелым взглядом из-под насупленных бровей. Одет по-домашнему – в суконный зипун, но на поясе нож в богатых ножнах, и рука лежит на столе так, чтобы до этого ножа дотянуться в любой миг.

– Охотник, говоришь? – голос у воеводы низкий, практически поповский. – Из Москвы?

– Из Москвы.

– Как звать?

– А надо? – Мечник вытянул из-за пазухи массивную тамгу, – Этого обычно достаточно.

Волынский усмехнулся одними уголками губ, вглядываясь в вырезанный крест:

– Садись. Поснедать хочешь?

– Не хочу. Дело говори.

– Дело, – воевода отодвинул книгу, положил руки на стол, сцепил пальцы. – Нужна твоя служба. В лесах творится неладное. Люди пропадают. Не простые люди – охотники бывалые, дружинники. По двое, по трое уходят – не возвращаются. Найди, что там. И уничтожь.

– Много платишь?

– Пятьдесят рублей. Половину сейчас, половину когда вернешься с ответом.

– Пятьдесят рублей – Мечник усмехнулся, глядя на книгу. – За вашими мертвяками да за лешим? Ты бы, воевода, сразу сотню называл, а там уж поторгуемся. Но сначала скажи: где у вас книги старые хранят?»

Волынский напрягся. Взгляд его стал жестче, рука дернулась к ножу, но остановилась.

– При чем тут летописи? Тварь в лесу – это дело охотничье. Попам только расскажи – они тебя за язык повесят.

– Мне не рассказывать. Мне смотреть. Монастырь в городе есть?

– Есть как не быть. Никитский, за рекой. Но туда без благословения не суйся, игумен у нас крутой.

– Благословение я сам как-нибудь добуду, – мечник встал. – Задаток отложи отдельно, завтра приду.

– Ты куда? – воевода тоже встал, набычился. – Ночь на дворе, мертвяки ходят, а он по гостям собрался!

– Я на ночь в город не пойду. Я вон, – мечник кивнул в окно, за которым темнел какой-то сарай. – Там переночую. А с утра – в монастырь.

И вышел, не дожидаясь ответа.

Воевода долго смотрел ему вслед, не двигаясь. Потом перевел взгляд на образа в углу, перекрестился машинально и прошептал:

– Господи, прости и сохрани. Чтой-то мне этот охотник не нравится. Чтой-то в нем нелюдское…

В сарае пахло сеном и мышами. Мечник устроился в углу, подстелив плащ, положил рядом черный меч и закрыл глаза.

Сон пришел сразу – тяжелый, без сновидений. Но под утро сон стал другим.

Ему семь зим. Он стоит на поляне, и вокруг него горят костры. Люди в звериных шкурах поют – страшно, гортанно, не по-людски. Земля под ногами дрожит. Кто-то держит его за плечи крепко, не пускает. А впереди, в разрыве земли, видно что-то огромное. Оно шевелится, оно дышит, оно тянет к нему корни-пальцы.

– Не бойся, – шепчет кто-то сзади. – Ты теперь с нами. Ты теперь наш. Навсегда.

Корень касается шеи – и мир взрывается болью.

Мечник открыл глаза.

Рука сама собой потянулась к затылку, туда, где под кожей всегда чувствовался бугор – Темное Клеймо. Сейчас оно горело, как в детстве. Горело так, что хотелось содрать кожу.

– Ты здесь, значит, – прошептал он в темноту сарая. – Чуял я, что здесь. Чуял.

За стенами сарая начиналось утро. Серое, промозглое, туманное.

2

Никитский монастырь стоял на взгорье, за речкой Трубеж, и отсюда, с противоположного берега, был виден целиком – белые стены, золотые маковки церквей, темные срубы келий. В утреннем тумане он казался кораблем, плывущим по молочному морю.

Мечник перешел мост – доски скользкие, перила шатаются – и остановился перед воротами. Здесь было тихо. Даже слишком тихо для монастыря, где к этому часу уже должны звонить к заутрене.

Он постучал. Никто не ответил.

Постучал еще раз, сильнее. И еще.

Наконец в калитке приоткрылось окошко, и оттуда выглянул молодой послушник с испуганными глазами.

– Чего надо? – спросил он сиплым шепотом.

– К игумену. По делу.

– Игумен занят. Приходи завтра.

Калитка начала закрываться. Мечник сунул в щель сапог.

– Я сказал – по делу. От города. От воеводы.

Послушник замялся, глядя на сапог, на мечника, на черную рукоять меча, торчащую из-за плеча.

– От воеводы? – переспросил он с сомнением. – А чего ж один? И без грамоты?

– Грамота у меня здесь, – мечник постучал себя по лбу. – Пусти, парень. Не пожалеешь.

Послушник подумал еще немного и открыл.

Монастырский двор встретил мечника сыростью и запахом ладана, смешанным с чем-то еще. Чем-то гнилостным, тянущим с задворок, откуда доносилось встревоженное мычание коров.

– Скот дохнет? – спросил мечник, кивая в ту сторону.

Послушник перекрестился:

– Третью седмицу. Уж и службу служили, и святой водой кропили – все одно. Монах Агапий говорит, порча. А отец Никанор говорит, мор. А игумен…

– А игумен что говорит?

Послушник осекся, поняв, что разболтался с чужим человеком. Зашагал быстрее к настоятельскому корпусу.

Игумен оказался сухим стариком с жидкой седой бородой и глазами, которые смотрели так, будто видели человека насквозь. При появлении мечника он даже бровью не повел, только кивнул на лавку.

– Садись, странник. Давно тебя ждем.

Мечник не сел.

– Ждали? Откуда ж знали, что приду?

Игумен усмехнулся в бороду:

– У нас тут, мил человек, лес кругом. Вести по лесу быстро бегают. Быстрее, чем по дорогам. Садись, говорю. Ноги, поди, за день наездил.

Мечник сел. Игумен помолчал, разглядывая его, потом спросил неожиданно:

– Капюшон скинь.

– Чего?

– Шею покажи. Хочу посмотреть, что у тебя на затылке.