Кутрис – Чёрный Мечник (страница 1)
Кутрис
Чёрный Мечник
1
Ноябрь в этом году выдался гнилой.
Дорога от Москвы до Переяславля заняла восемь дней вместо обычных пяти – лошади вязли в раскисшей глине по бабки, а на ночевках приходилось выставлять двойные караулы. Не из-за разбойников, лихие люди в этих краях перевелись еще лет тридцать назад, когда в лесу начало твориться неладное. Из-за другого.
Того, что выло по ночам за оврагами.
К вечеру восьмого дня туман сгустился настолько, что даже чутье перестало помогать. Конь под седоком всхрапывал, косил налитым кровью глазом, но шел. Ибо другого пути не считай и не было – сзади только лес, спереди город. Город по крайней мере обещал сухую конюшню.
– Эй, на воротах! – крикнул возница, правивший телегой рядом.
Возница был местный, нанявший молчаливого мечника на последнем Яме за мелкую монету. Звали его Тишка, и всю дорогу он молчал, только крестился мелко, когда из тумана доносился шорох. Сейчас он кричал так, будто от этого крика зависела его жизнь.
– Эй! Свои! Отворяй!
Ворота Чернограда показались из тумана не сразу – сначала выплыли бревенчатые стены, мокрые, склизкие, поросшие каким-то лишайником. Потом – створки, обитые почерневшим железом. Потом – смотровая щель, в которой тускло блеснул глаз.
– Кто такие? – голос из-за ворот сиплый, простуженный.
– Торговые люди! – врал Тишка бойко, но седок на коне услышал, как дрожит его голос. – С товаром! Пусти, Христа ради, ночь на дворе!
– Один?
– Двое нас. Я и… и охранник.
Пауза за воротами затянулась. Потом лязгнул засов, и правая створка со стоном приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить всадника и телегу.
– Заезжайте. Да поживей.
Они въехали.
Переяславль встретил их запахом прелой соломы и дыма.
Улица, ведущая от ворот, уходила вниз, к реке, но в тумане не видно было ни реки, ни противоположного края. Только ближайшие избы в два-три венца, с подслеповатыми окошками, затянутыми бычьим пузырем. Ни огонька, ни собачьего бреха.
– Куда теперь? – спросил седок.
Тишка обернулся. В сумерках его лицо казалось белым пятном.
– Так ты ж сам говорил – к воеводе тебе. А воеводский двор… – он замялся. – Ты, это… может, заночуешь где, а завтра с утра?
– Говори.
– Да говорю – воеводский двор на том конце, у детинца. Через весь город топать. А ночь нынче…
Тишка не договорил, в этот момент из переулка справа донесся звук.
Сначала показалось, что ветер – слишком тихо, слишком неразборчиво. Но ветер не умеет шаркать. И ветер не дышит так – с присвистом, с бульканьем, будто у дышащего полный рот воды.
Конь под седоком взвился на дыбы.
– Тпру! – он натянул поводья, заставляя животное опуститься на все четыре. Рука легла на рукоять меча – сначала на тот, что висел у пояса. Он тут же убрал ее и нащупал другой, под плащом. Сам не заметил, как ошибся. Черный клинок, точеный из неведомого металла, отозвался на прикосновение теплом.
– Господи Иисусе… – прошептал Тишка и дернул было телегу назад, к воротам, но ворота уже захлопнулись.
– Стоять, – голос седока прозвучал тихо, но Тишка замер, будто примороженный. – Не дергайся. И глаза не поднимай.
Сначала он решил, что ему померещилось.
В тумане что-то шевельнулось – неясное, неуклюжее, будто человек, который долго лежал и теперь забыл, как ходить. Оно сделало шаг, потом другой, и вышло на середину улицы.
Когда-то это и правда был человек. Это угадывалось по остаткам кафтана – добротного, дорогого, такие носят не бедняки. Теперь кафтан висел клочьями, прилип к телу, словно мокрая тряпка. Под ним виднелась кожа странного, мертвенного цвета – не серая даже, а какая-то выцветшая, как бывает у утопленников.
Лицо… лица почти не осталось – одна сторона провалилась внутрь, ощерив почерневшие зубы и оголив кость челюсти.
Но глаза сохранились. Оба. И они смотрели прямо на всадника.
– Мертвяк… – выдохнул Тишка. – Мертвя-я-я…
Он не успел закончить. Существо дернулось вперед с быстротой, неожиданной для разложившейся плоти. Тишка заорал и бросился бежать, но ноги вязли в грязи, и тварь настигла бы его в три прыжка, если бы между ними не встал конь.
Конь – хороший конь, купленный за шесть рублей в Москве, проверенный в переделках – на этот раз не выдержал. Он взвился снова, сбросил седока и шарахнулся на три аршина назад, дико ржа. Седок же – Черный Мечник, как называли его там, где знали. Перекатился, ударившись плечом о грязь, на мгновение потерял дыхание, выругался сквозь зубы и только потом вскочил, выхватывая клинок.
Тварь развернулась к нему.
Вблизи она пахла хуже, чем можно было представить – болотной гнилью, мертвечиной и еще чем-то кислым, тошнотворным. Из открытого рта сочилась темная жижа.
– Кто тебя из могилы вынул? – спросил мечник негромко, разглядывая тварь. – Кто ж тебя надоумил по улицам шастать?
Мертвяк не ответил. Бросился.
Удар. Уход в сторону. Черный клинок вошел в плоть, как горячий нож в податливый воск – легко и почти без сопротивления. Но тварь даже не замедлилась. Она махнула рукой, целя в лицо, и мечнику пришлось уходить в новый перекат, уклоняясь от гнилых пальцев, на которых все еще блестели медные перстни.
– Голову руби, – раздалось откуда-то сверху. – Голову, дурень! Их только в голову брать!
Мечник не обратил внимания на совет – он и сам знал. Просто проверял. Этот мертвяк был быстрым. Очень быстрым для своего состояния. Значит, поднят не случайно, не от заразы какой. Значит, кто-то постарался.
Он подпустил тварь ближе. Когда рука прошла мимо, шагнул вперед и коротко рубанул, со всей силы, целя в основание шеи. Черный клинок хрустнул по позвонкам, как топор в мясницкой лавке.
Голова отлетела и с глухим шлепком покатилась по грязи. Тело дернулось еще раз и осело бесформенной кучей.
И тишина, только капли стучат по крышам.
– А говорили – вымерли все, – произнес мечник, разглядывая обезглавленное тело. – Врут, выходит.
– Не врут, – тот же голос сверху.
Мечник поднял голову. Над воротами, в дозорной башенке, стоял стражник с арбалетом. Молодой парень, лет двадцати, с редкой бороденкой и воспаленным левым глазом, который он постоянно щурил и перекошенным от страха лицом. Он смотрел на мертвяка, на мечника, на черный клинок в его руке, и крестился мелко-мелко.
– Не врут, – повторил он. – Выбили почти. А эти… эти снова по ночам из леса приходить принялись. Не часто. Но приходят. Ты как его? С одного удара?
Мечник не ответил, лишь ухмыльнулся не разжимая губ. Он вытер клинок о лохмотья мертвеца, спрятал в ножны и подошел к Тишке, который так и сидел в грязи, закрыв голову руками и трясясь.
– Вставай. Проводишь к воеводе.
Тишка поднял лицо. На нем не было ни кровинки.
– Ты… ты это… ты кто такой? – прошептал он. – Люди так не умеют. Люди с ними боярские дружины ставят, с иконами, с попами… А ты один. И меч у тебя…
– Проводишь к воеводе, – повторил мечник. – Монету за охрану верну.
И пошел возвращать ретивого коня, до сих пор бьющего копытом возле врат.
Воеводский двор оказался крепостью в крепости – высокий тын, ворота с калиткой, на крыльце двое дружинников с бердышами. При приближении незнакомца бердыши скрестились.
– Кто таков? Чего ночью?
– Скажи воеводе: охотник из Москвы. По его просьбе.
Дружинники переглянулись. Один исчез за дверью. Вернулся быстро, кивнул:
– Оружие оставь, – буркнул дружинник, но бердыш не опустил.
Мечник усмехнулся, но руки от пояса не отнял. В воздухе повисло напряжение, плотное, как перед грозой. – Отними, коли сможешь, – тихо сказал он.
Новая пауза. Дружинники явно не привыкли к таким разговорам, но и связываться с человеком, который спокойно разгуливает по ночному городу и требует встречи с воеводой, видимо, не хотели. Старший махнул рукой: