Кутрис – Чёрный Мечник (страница 3)

Мечник напрягся. Рука сама дернулась к клинку.

– Не дергайся, – игумен поднял сухую ладонь. – Я старый, мне помирать скоро. Мне знать надо, с кем говорю. Сними.

Они смотрели друг на друга долго, целую минуту. Потом мечник медленно повернулся спиной открывая шею.

Там, чуть ниже затылка, темнела метка. Размером с детскую ладонь, она походила на старое пятно ожога, но приглядевшись, можно было различить рисунок – переплетенные корни, уходящие вглубь кожи, или, может быть, змеиные тела. В утреннем свете метка казалась черной, но по краям отливала багровым, будто под кожей все еще тлел огонь.

Игумен долго смотрел, потом перекрестился.

– Надень, Кромешник, простынешь.

Мечник натянул шапку, сел прямо.

– Откуда знал?

– Так я ж говорю – старый. Мне дед мой, царствие ему небесное, сказывал. Как в год Великой Плоти, в семь тышь третьем, земля под городом разверзлась. Как люди в ту щель падали и не возвращались. Как крики из-под земли шли три дня и три ночи. А на четвертый день из леса вышел мальчик. Один-единственный. С меткой на затылке. Монахи его выходили, вырастили, а потом он ушел.

– Знаю, да и не первый ты из меченых что я видел. Тот мальчик был бы стариком, мне ровесником. Ты молод еще, но метка та же. Род, стало быть, один. Кровь или проклятие. – Игумен вздохнул. – Зачем пришел то?

– Летописи ваши посмотреть. Про тот год. Про то, что после было. Про жертвы.

– Воевода прислал?

– Сам пришел. Воевода платит за тварь в лесу. Но чтобы тварь найти, надо знать, что она такое.

Игумен кивнул, будто ожидал этого ответа.

– Сергий у нас летописью ведает. К нему ступай, он в книжной палате, за собором. Только… – старик замялся. – Ты это, странник. Ты с ним поаккуратней. Душа у него чистая. А ты… ты отмеченный. Не испорти ему душу.

Мечник встал.

– Я не порчу. Я убиваю. Это разные вещи.

И вышел, не прощаясь.

Книжная палата оказалась небольшой кельей, заставленной сундуками и полками. Пахло здесь кожей, воском и плесенью – старые книги пахнут плесенью всегда, сколько их ни проветривай.

Сергий сидел за высоким аналоем при свете одинокой свечи и выводил что-то гусиным пером. При скрипе двери он поднял голову.

Мечник увидел молодого еще монаха, лет едва двадцать, с умными серыми глазами и рыжеватой бородкой, которая росла клочьями. Одет он был бедно – подрясник штопаный, на ногах старые сапоги – но руки держал чистыми, и перо лежало в них уверенно, по-хозяйски.

– Человек от воеводы? – спросил Сергий, откладывая перо. – Мне игумен передал. Что знать хочешь?

– Год семь тысяч третий. Что у вас про него написано.

Сергий нахмурился:

– А зачем?

– Затем, что в лесу тварь. И тварь эта – не простая. Она старая. Очень старая.

Монах помолчал, потом встал, подошел к дальнему сундуку, откинул крышку. Долго рылся, перебирая тяжелые фолианты, наконец извлек книгу в кожаном переплете, потемневшем от времени до черноты.

– Это хроника Никитского монастыря. Писали ее разные люди, год за годом, вот, смотри.

Он раскрыл книгу на середине, провел пальцем по строкам.

В лето 7003-е от сотворения мира, месяца сентября в 15 день, бысть знамение страшно в земле нашей. Тряслася земля от вечера до утра, и падоша церкви и домы многи, и людие вскричаша в ужасе. А на утрие разверзеся земля близ града, у реки Трубеж, и явися пропасть велика, из нея же дым и смрад исхождаше. И слышаху из пропасти той гласы многие, стон и плач, яко от множества народа. И бе то три дни и три нощи.

Закончив читать монах взглянул в глаза мечника, – По всей святой Руси было что-то похожее, да и в сопредельных землях у схизматиков и басурман тоже.

Знаю, дальше читай, – Раздалось из-под капюшона, – было везде, да не везде одинаково.

Сергий перевернул лист.

И повеле тогда князь местный, Иван Михайлович Заозерский, засыпати пропасть ту землею и камением. И делали то триста человек три седмицы. А как засыпали, поставили на том месте крест. Но крест тот на другую ночь почернел и покосился. А на третью – пропал вовсе. И с той поры начаша в лесах творитися дела нечистые.

– Кто пропадал? – спросил мечник.

– Все. Охотники, крестьяне, купцы. Поодиночке и группами. – Сергий перелистнул еще. – Вот запись 7028-го года: Того же лета, по сошествии Святого Духа, поидоша в лес по ягоды девять девок из сельца Медоварова. И не возвратишася. Искаша их три дня, обретоша токмо платки их, на сучьях разодранные, а на платках тех – кровь.

– Дальше.

– А дальше записи становятся реже. Потому что писать некому было. В 7041-м мор пришел. В 7049-м пожар. Монахи умирали, новые приходили, но старые книги берегли. Вот, последняя запись перед вашим приходом.

Сергий открыл конец книги. – Вот я сам писывал.

Месяца октября в 20 день 7055-го года. Ушел в лес отец Никодим, старец благочестивый, искать трав для братии. И не вернулся.

Мечник помолчал, потом кивнул:

– Спасибо, отче. Я пойду.

– Куда?

– В лес. Откуда этот старец не вернулся.

– Один? – Сергий встал, заслоняя дверь. – Не ходи один. Там… там сила. Я чувствую. Когда я ночью молюсь, я слышу, как земля дышит. Не так, как должно. Глубоко, тяжело. Будто там, внизу, лежит кто-то огромный и ждет.

– Я один хожу. Привык.

– Возьмите меня.

Мечник остановился, посмотрел на монаха внимательно. Тот не шутил.

– Ты зачем? Отпевать меня будешь, если сожрут?

– Я летописец, – Сергий выпрямился. – Мое дело – правду записывать. А правда сейчас – там, в лесу. Игумен меня благословил. Он сказал: Иди и смотри. Запиши все, что увидишь. Может, люди потом поймут, с чем живут рядом.

– Люди не поймут, – мечник покачал головой. – Люди слепые и глухие. Они даже мертвяков на улицах не замечают, пока те их за глотку не схватят.

– Значит, будем кричать громче.

Они смотрели друг на друга долго. Мечник видел: этот не отступит. И не потому, что храбрый – храбрости в нем было не больше, чем в любом другом, кто не нюхал настоящей битвы. А потому, что верит. Верит по-настоящему, до самого дна души. Такие люди опасны – они лезут туда, куда умный не сунется. И иногда выживают. Иногда.

Мечник извлек из сумы тяжелую серебряную монету и прокрутив между пальцами швырнул в лицо монаху, и тот дернувшись всем телом, но поймать её не сумел и она со звоном ударила Сергия в лоб.

– Медленный – хмыкнул он подобрав монету, – В лесу тебя съедят быстрее, чем ты крест перекрестишь. Сдохнешь. И по этому я иду один, когда вернусь расскажу и запишешь.

Сергий насупился как бирюк и тихо выдавил, – Тогда я пойду вслед за тобой и будь что будет.

Мечник хмыкнул вновь, – Сдохнешь, впрочем не на моей совести будет твоя душа, так что сборы короткие, еда на три дня, топор, огниво. И крест побольше. Только не думай, что он поможет. В лесу сейчас другая сила.

– Я знаю, – Сергий перекрестился. – Я затем и иду – посмотреть в глаза этой силе. И записать.

Получив благословение Игумена они вышли из монастыря в полдень. Но к удивлению Сергия, сначала заехали в детинец. Мечник проверил коня, переговорил с воеводой, и лишь после этого нагруженные поклажей они устремились к выходу из города.

Туман к этому времени рассеялся, но небо осталось серым, низким, давящим. За рекой чернели крыши Чернограда, за ними – стена леса. Темная, неприветливая, она тянулась насколько хватало глаз – до самого горизонта, до края земли.

– Давно здесь стоите? – спросил мечник, останавливаясь возле врат.

– Монастырь? Три века уже как. А люди здесь всегда жили. Еще до крещения. Говорят, на этом месте капище было. Перуново или Велесово – теперь уж не узнать.

– Узнаем, – мечник поправил меч за спиной. – Скоро узнаем.

Они пошли дальше. Сергий нес котомку с припасами и топор, мечник – только оружие. За спиной остался город с его проблемами, с воеводой, с мертвяками на улицах. Впереди был лес.

Лес молчал.