Курбан Саид – Девушка из Золотого Рога (страница 14)

– Ну, в общем, ездить на машине, принимать гостей и… все будет прекрасно, – сказал он.

Азиадэ молчала. Тьма за окном стала гуще. Вагон плавно покачивался, и она, закрыв глаза, думала о Вене и о будущих детях, у которых будут глаза Хасы.

– У нас считалось почетным быть офицерами или чиновниками. Как это получилось, что ты выбрал такую необычную профессию?

– На сегодняшний день быть чиновником гораздо необычнее. Врач – очень хорошая профессия. Я помогаю людям.

Это прозвучало патетично, и Хаса, традиционно вспомнив при этом, что средняя продолжительность жизни людей в последнее время увеличилась от пятидесяти до пятидесяти пяти лет, почувствовал себя соучастником этого успеха.

Азиадэ ничего не знала о средней продолжительности жизни людей. Хаса был ей непонятен, но она ему полностью доверяла, как машине, которой владеют, не имея понятия о том, как она устроена. Он лежал над ней, и она слышала его тихое дыхание.

– Не спи! – воскликнула она. – Твоя жена здесь совсем одна. Мы уже в Боснии?

– Наверняка, – сонно ответил он.

Азиадэ вдруг взволнованно вскочила. Она схватилась за лестницу, и Хаса увидел сначала ее напряженные пальцы на краю своей койки, потом показалась голова с растрепанными волосами и наконец голубая пижама, которая в темноте казалась черной.

Хаса подхватил ее, поднял к себе. Ее обнаженные ноги прокрались к нему под одеяло. Она прижалась к нему и восторженно, почти торжественно произнесла:

– Здесь правил мой дед. – Потом опустила голову на его подушку и не терпящим возражений тоном сказала: – Я останусь с тобой – там, внизу, мне страшно.

Она сразу же заснула, а Хаса крепко прижимал ее к себе, чтобы она при поворотах не упала. Так он пролежал час или два, счет времени давно был потерян.

Внезапно Азиадэ проснулась и спросонья сказала:

– Иди вниз, Хаса, что это за манеры – лазить по ночам в чужие постели!

Пристыженный, он спустился вниз, лег в постель Азиадэ, еще хранящую ее аромат, и уснул.

Когда он проснулся, Азиадэ стояла у открытого окна, далеко высунувшись в прохладный утренний воздух.

– Иди скорей сюда! – позвала она.

Он подошел к окну. Остроконечные горы были окутаны предрассветным заревом. Поезд шел мимо склона холма. Вокруг высились очень крутые скалы. Внизу, в долине, белые квадратные домики напоминали разбросанные в коробке игрушечные кубики. На небольших холмах возвышались выпуклые купола мечетей. Их минареты вонзались в небо и в лучах утреннего солнца казались сделанными из красного алебастра. Яркие фигуры стояли на маленьких балконах башен со сложенными воронкой руками у рта. Азиадэ была уверена, что слышала голоса, призывающие к молитве, которые, казалось, перекрывали шум поезда.

– Просыпайтесь к молитве! – доносилось с башни. – Молитва важнее, чем сон.

Женщины, укутанные в чадру и в стоптанных башмаках, стояли у края дороги и смотрели вслед поезду. Босоногие дети опускались на траву и молились со всей серьезностью и в то же время словно играя.

Азиадэ положила руку на плечо Хасы.

– Посмотри! – торжествующе воскликнула она. – Посмотри!

Она показывала на мечети, на развевающиеся одежды мулл, на красное восходящее солнце. – Теперь ты понимаешь? – спросила она, указывая рукой в сторону долины.

– Что? – спросил Хаса, потому что видел только детей в лохмотьях, маленькие бедные домики и тощих коз на склонах гор.

– Как это прекрасно! – в восторженном экстазе говорила Азиадэ. – Нет ничего прекрасней на свете. Это все построил народ Пророка.

Она отвернулась, прикусив губу. Но Хаса не заметил ее слез. Он фотографировал сказочную долину, беспокоясь о том, достаточно ли света.

– Хаса, – сказала она низким голосом. Щека ее касалась его лица, прижимаясь к небритой верхней губе. – Хаса, – повторила она, – я целых пять лет тосковала по этому пейзажу, так сильно напоминающему мой дом.

Хаса спрятал фотоаппарат.

– Да, – сказал он, – это, конечно, прекрасно – наблюдать мир из окна спального вагона. Он выглядит тогда совсем по-другому, чем в реальности. Но ты у нас романтик, и это прекрасно, что ты выпрыгнула к нам прямо из сказок «Тысячи и одной ночи».

Азиадэ сложила свой чемоданчик. Поезд замедлил ход.

– Я всего лишь девушка из Стамбула, ничего больше, – нежным голосом сказала она и накинула на лицо легкую вуаль.

Поезд остановился на вокзале Сараева.

Глава 10

В то время когда поезд, астматически покашливая, приближался к перрону вокзала Сараева, трамвай с большим медведем на гербовом щите остановился на Кантштрассе, перед ковровым магазином Bagdadian & Cie. Ахмед-паша, выйдя из трамвая, слегка горбясь, вошел в магазин.

Запах старых ковров, стоявший в помещении, действовал на него успокаивающе. Он был абсолютно уверен, что сделал правильный выбор, решившись на эту работу, несмотря на свое звание. В конце концов, ему нужно было на что-то жить. Теплые краски ковров наводили на воспоминания о былом, канувшем в небытие мире. В мягких линиях старинных узоров вырисовывались сады, сцены охоты, битвы древних витязей и полные грусти фигуры стройных девушек с удлиненными глазами и узкими лицами.

Ахмед-паша сел в задней комнате магазина перед стопкой старинных ковров.

Он провел рукой по яркой ткани со старинными узорами.

– Керман, – прошептал он и записал цену.

Текинские, кашмирские, кошанские ковры, пестрые орнаменты которых отображали все цветовое великолепие Востока, скользили под его пальцами. Он сосредоточенно записывал их стоимость и набрасывал короткие аннотации, которые помогли бы богатым покупателям-варварам разглядеть в этом изобилии цветов классические военные сцены из эпоса Фирдоуси.

В полдень он снял обувь, разложил прямоугольный молитвенный коврик текинской работы, опустился на колени лицом в сторону города Пророка Мекки и молился долго и усердно.

Потом снова сел перед кипой персидских миниатюр и, вооружившись лупой, стал просвещать худощавого торговца:

– Этот узор, мой господин, напоминает школу Ахмеда Фабризи шестнадцатого столетия. Но вы не должны сбивать покупателя с толку. Это не Великий Бахзадэ. Тот любил композицию, уходящую вглубь картины, он рисовал сады, за ними озера, а еще дальше в глубине – оленя. Эта миниатюра принадлежит другому, менее искусному мастеру той же школы.

– Ага, – сказал Багдадиан и записал в каталог: «Узор Бахзадэ. Большая редкость».

Заметив это, Ахмед-паша сжал губы и подумал о том, что это и был, очевидно, тот путь, который привел многие народы к богатству и могуществу, в то время как империя Османов разваливалась. До позднего вечера проработал он в заставленной коврами комнате, а вернувшись домой, обнаружил на столе письмо с почтовым штемпелем Сараева. Ахмед-паша дрожащими руками вскрыл конверт. Он узнал о том, что Сараево – богобоязненный город, а Царска Джамии похожа на Голубую мечеть в Стамбуле, а также что Хаса – самый лучший муж в мире и что его родственники хорошие люди, которые прекрасно знают, что такое стамбульская принцесса. Далее он прочитал, что нет лучшего состояния в жизни женщины, чем замужество, и что нет лучшего места для свадебного путешествия, чем Сараево.

Письмо было коротким, с убегающими вверх строчками.

– Очень хорошо, – сказал паша и сложил письмо.

– Очень хорошо, – произнес Джон Ролланд, сидя в полночь на узкой улочке в Гринвич-Виллидж на краю сточной канавы и пытаясь намотать галстук Сэма Дута на свою трость. – Очень хорошо, – повторил он и попробовал поставить трость на тротуар.

Трость качнулась и упала. Сэм Дут расхохотался и хлопнул Ролланда по плечу. Потом они оба с грустью посмотрели на трость и замолчали. Из-за дверей маленького ресторана творческого анклава Нью-Йорка доносились пронзительные крики. Тусклые фонари висели над входом в кафе, а проходящий по улице полицейский с подозрением посмотрел на двух господ, сидящих у сточной канавы и играющих палочкой.

Цилиндры господ были сдвинуты на затылок, а один из них приложил левую руку к уху, открыл рот, и протяжный вопль пронзил ночную тишину Гринвич-Виллидж.

– Аманамана-а-а-а-ах! – запел он страстно и отчаянно.

Второй довольно улыбнулся и подхватил мелодию:

– Гьяшискйамана-а-а-ах! – запел он, подняв лицо к луне.

После чего они оба обнялись и завыли на луну:

– Ай-дирибе-е-ех, вай-дирибе-е-ех!

Из открывшейся двери ночного бара с ужасом выглянул портье в шитой золотом униформе.

Полицейский подошел к мужчинам и ткнул их резиновой дубинкой:

– Эй, вы что вопите?

– Мы поем, сэр, мы очень музыкальны.

У полицейского были красные, водянисто-светлые глаза, как океан у берегов зеленой Ирландии.

– Это не пение, а вопли, – заключил он повелительно. – Ступайте лучше домой.

– Друг мой, – возразил один из мужчин, – это индокитайская гамма, и ее звучание, как вы совершенно верно подметили, существенно отличается от ирландской. Но вы не должны к этому так легкомысленно относиться, миллионы людей при звуках этой гаммы переживают всю палитру человеческих эмоций: от эротических до религиозных.

– Так, – сказал полицейский угрожающе и достал свой блокнот. – Десять долларов, – заявил он и протянул им квитанцию.

Мужчины заплатили. Один из них встал и помог подняться другому. Обнявшись и ритмично покачиваясь, они пошли в сторону Вашингтон-сквер, и первый шепнул своему другу:

– Дикая страна. Люди здесь грубы и ужасно немузыкальны.