Курбан Саид – Девушка из Золотого Рога (страница 15)

Парочка остановились на безлюдной площади, которую венчала старинная триумфальная арка. Гринвич остался позади. Там играли плохой джаз. То и дело в тусклом свете уличных фонарей появлялись мечтательные юноши с искусственными локонами, нетвердой походкой устремлявшиеся в неизвестном направлении. Иногда по узким неровным улочкам проезжал темный лимузин, из окон которого выглядывали любопытствующие лица. Издалека донесся звон разбитого стекла, и высокий женский голос закричал: «Джо, еще один дринк!»

– Галата,[24] – сказал Джон Ролланд. – Настоящая Галата. Или Татавла.[25] Мне не разрешалось туда ходить, но, скорее всего, это было что-то похожее. Тебе это лучше знать, Перикл.

Сэм Дут презрительно опустил уголки рта.

– Я никогда не посещал злачных мест вашей столицы и резиденции, – с достоинством ответил он. – И вообще, я родился на Фанаре, резиденции патриархов. Еще при Михаиле Порфирогенетосе Хептоманидес был патрицием.

– Ты врешь, – укоризненно покачал головой Джон Ролланд. – Ты родом из бандитского квартала Татавла, иначе ты не стал бы отбирать у меня десять процентов дохода.

– Что есть деньги, – отозвался сквозь кашель Дут, – главное – душевное спокойствие. Кстати, с других я беру пятнадцать процентов.

Он вытащил из заднего кармана брюк плоскую металлическую флягу и протянул ее Ролланду. Джон пил, откинув голову назад и изумленно глядя на бесконечные этажи небоскребов. Гигантские каменные массивы обступили площадь, лишая ветхую триумфальную арку положенного ей величия. Она была построена еще в те времена, когда набожные пуритане занимали кладбище на Уолл-стрит, а улицы назывались именами, а не цифрами.

– Голландцы очень легкомысленный и расточительный народ, – сказал Джон Ролланд, возвращая бутылку другу. – Они заплатили индейцам двадцать пять долларов за Манхэттен. Это же огромные деньги.

Сэм Дут посмотрел на могучую бездну домов.

– Надо бы потребовать деньги обратно, – решил он. – Или привлечь индейцев к суду за умышленное заключение нечестной сделки. – Он замолчал и опустил голову на плечо друга. – Дело не станут рассматривать за давностью срока, – вздохнул он, сам уже не зная, откуда он родом – из бандитского квартала Татавла или со священной горы Фанара.

Светало. Темные гиганты поблескивали в розоватом серебре.

– Хиун-ху, – сказал вдруг Ролланд со стеклянным взором. – Хиун-ху, – повторил он. – В Европе их называли «гунны». Был такой народ, и одно из его племен китайцы называли «тю-ке» – «тюрки». – Он замолчал. По площади с шумом проехал первый бесформенный зеленый автобус. – Тю-ке, – продолжил он, – было мощное племя, они воевали против китайцев, которыми правил мудрый Ши Хуанди. Чтобы защитить свой народ от варваров, он построил Великую Китайскую стену. Но и это не помогло, варвары приставили лестницы, перелезли через стену и переняли у них индокитайскую звуковую гамму. – Джон Ролланд поправил галстук и почувствовал себя готовым к новым приключениям. Над площадью Вашингтона разлились первые лучи бледного солнца. – Эти дикие звуки, – продолжил он, – дикий народ принес к берегам Средиземного моря. Только через годы возник священный дом Османов и дворец Йылдыз на Босфоре.

Сэм Дут посмотрел на своего друга с гордым видом собственника и открывателя.

– Ты настоящий лирик, Джон! – восхищенно воскликнул он. – Можно было бы как-нибудь использовать индокитайскую гамму в фильме на дальневосточный сюжет. Например: «На строительстве Китайской стены». Роскошный костюмированный фильм. Подумай об этом.

– Я подумаю, – снисходительно промолвил Ролланд. – Над песочными холмами восходит солнце, народ Китая строит Великую стену, а у меня раскалывается голова. Я сижу в трусах за пишущей машинкой, а по вечерам пью виски, чтобы воскресить интерес к жизни.

Он поднялся. Сэм Дут поддержал его и посмотрел на узкое, бледное лицо Ролланда. Такими были все они – последние Османы, нелюдимые и властные. Одинокие, мягкие и жестокие одновременно, с нежными руками и необычными фантазиями, которые можно было превратить в доллары при помощи дельного продюсера.

Теперь Сэм Дут точно знал, почему распалась империя, а фильмы Ролланда так хорошо продаются. Фантазеры и мечтатели сидели на троне Османов и правили тремя континентами.

– Пойдем, – сказал Ролланд и положил руку на плечо друга. – Знаешь, я был пленником во дворце на Босфоре, а теперь я заперт в каменном склепе этого города.

– Чего тебе не хватает? – вздохнул Сэм. – У тебя же есть деньги. Может, тебе съездить куда-нибудь, мир посмотреть. Ты же ничего не видел, кроме Босфора и отеля «Барбизон-Плаза». Я поеду с тобой и буду все организовывать, сам ты не справишься.

Они пошли через площадь. На террасе кафе «Пятая авеню» стояли заспанные официанты. Посетителей еще не было, и зеленые столы напоминали покрытые росой газоны. Они поднялись на террасу и устало плюхнулись в кресла.

– Два кофе, очень крепких, – сказал Ролланд, внезапно абсолютно протрезвев. Затем он склонился к другу и заговорил: – Действие происходит в Китае. Настоящее демонстрируется сквозь прошлое. Стена является символом самодовольного, надменного и ограниченного мира…

Продюсер благодарно посмотрел на него.

Глава 11

– Хосров-паша был очень богатым и могущественным человеком. – Азиадэ стояла во дворе большой мечети и, запрокинув голову, с восторгом разглядывала стройные линии минаретов. Легкая вуаль прикрывала ее лицо. – Очень могущественным, – повторила она. – Когда он впервые прибыл сюда, то нашел здесь три деревни, которые приказал снести, и на их месте воздвиг сарай – дворец. С тех пор этот город называется Сараево.

Она сидела на мраморных ступеньках входа в мечеть и любовалась фонтанами с арабскими надписями, у которых играли дети. Через двор мечети прошел мулла в белом тюрбане.

Хаса, укрывшись в тени колонн, любовался ногами Азиадэ и голубями на мраморных плитах, которые напомнили ему о Венеции. Тогда все было по-другому: они с Марион гуляли по площади Св. Марка, она кормила голубей и клялась ему в вечной верности. Азиадэ не кормила голубей, она спокойно сидела, погруженная в свои мысли, и лучи солнца освещали ее лицо.

– Как здесь хорошо, – вздохнула Азиадэ.

Хаса промолчал, продолжая разглядывать ее ноги, туго обтянутые шелковыми чулками бледно-розового цвета. Да – жизнь действительно была прекрасна.

Он прислонился к колонне и подумал о том, что абсолютно правильно поступил, женившись на Азиадэ, что вся его жизнь до сих пор была всего лишь интермедией между школой и приемом больных.

Ему тридцать лет, и в его жизни был университет Вены, госпитали Европы и Марион. Теперь у него есть Азиадэ. Ему захотелось нагнуться к ней и рассказать о том, что некоторые флегмоны возникают как следствие заболевания задней носовой пазухи и что он собирался делать доклад на эту тему на медицинском совете. Но он не сделал этого, потому что Азиадэ все равно ничего бы не поняла и поинтересовалась бы только этимологией слова «флегмона».

Какой-то ветхий, сгорбленный старик вошел в мечеть, разулся и с серьезным, задумчивым выражением лица приготовился молиться.

Это был совершенно чужой мир, куда Хасе вход был запрещен. Он думал о своих двоюродных братьях, которые приходили к нему в отель, пили с ним чай и разглядывали его как какого-то экзотического зверя. К Азиадэ же они обращались с особым уважением, шутка ли – дочь настоящего паши! Они болтали без умолку, а Азиадэ с достоинством принимала знаки почтения, оказываемые ей. Она гостила у их жен и вела с ними долгие содержательные беседы о восточной душе. Отсталые женщины угощали ее кофе и с интересом разглядывали, ведь она была дочкой паши и говорила о таких мудрых и непонятных им вещах.

– Все мусульмане – братья, – говорила она гордо. – Наша родина начинается на Балканах и заканчивается в Индии. У всех нас одинаковые обычаи и одинаковые вкусы, поэтому мне так хорошо у вас.

Испуганные женщины молча, с благодарностью слушали и подливали дочери паши кофе.

– Пойдем, – сказала Азиадэ Хасе и поднялась.

Они шли по узким улочкам Сараева, мимо голубых дверей базарных лавок. Маленький ослик, шевеля ушами, рассеянно протопал по площади.

– Мне нравится здесь, – сказала Азиадэ, наблюдая за ослом. – Кажется, люди здесь живут счастливо.

Они вошли в маленькое кафе. На стойке стояли тарелки с оливками и кусочками сыра, надетыми на зубочистки. Хаса с удивлением узнал, что зубочистки применяются в качестве вилки, что показалось ему вполне разумным и гигиеничным. Потом он по совету Азиадэ заказал ракию, которую подают в графинах и оттуда же пьют. Он отпил и решил, что это похоже на смесь жидкости для полоскания рта с абсентом.

Азиадэ протыкала оливки палочками и с довольным видом жевала их. Какое удовольствие – вот так беззаботно путешествовать с Хасой по миру, посещать мечети и есть оливки. Этот город казался ей таким родным и милым, а Хаса если и не был офицером или даже чиновником, то уж точно был самым лучшим мужем на свете.

– Твои родственники очень милые люди, – сказала она, сплевывая косточку.

Хаса изумленно посмотрел на нее, дикое семейство Хасановичей казалось ему таким чужим.

– Они почти турки, – ответил он. – Турки же поработили эту землю и оставили здесь неизгладимый азиатский отпечаток.