Курбан Саид – Девушка из Золотого Рога (страница 16)

У Азиадэ глаза округлились от удивления. Она улыбнулась, блеснув белоснежными зубами.

– Бедный Хаса, – сказала она, покачав головой. – Турки на самом деле лучше, чем о них думают. Мы не порабощали эту землю. Эта земля сама позвала нас. Причем трижды. При Мухаммеде Первом, при Мураде Втором и при Мухаммеде Втором. Страну раздирали гражданские войны, и король Твртко умолял султана навести здесь порядок. Это потом уже она стала самой верной и религиозной провинцией империи. Кроме того, мы сделали все, чтобы эта страна стала цивилизованной, но они сами этого не хотели.

Теперь заулыбался Хаса:

– Всем известно, что турки всегда были против какого-либо прогресса. Это я еще в школе проходил.

Азиадэ прикусила губу.

– Послушай, – сказала она, – одиннадцатого числа месяца Силкад тысяча двести сорок первого года – по-вашему, шестнадцатого июня тысяча восемьсот двадцать шестого года – султан Мурад Второй решил провести реформы в стране. С этой целью он издал либеральную конституцию, дарующую много свобод, – Танзимати Хейрие. Эта конституция была либеральнее всех других конституций, существовавших в то время. Однако народ Боснии не захотел стать ни свободнее, ни либеральнее. Гусейн-ага Берберли поднял восстание против неверного падишаха. Он захватил Травник, где находилась в то время резиденция губернатора Боснии маршала Али-паши, и арестовал его. На Али-паше был маршальский мундир, сшитый по последней европейской моде. Фанатичные повстанцы разорвали на нем греховный мундир и купали пашу три дня и три ночи, чтобы начисто смыть с него дух Европы. Потом ему выдали древние тюркские одежды, и он должен был дни и ночи молиться, замаливая свои грехи. Теперь скажи, Хаса, кто здесь был более отсталым?

Хаса опустошил графин. Его жена была образованной женщиной, не пристало ему спорить с ней.

– Пошли домой, – скромно сказал он. – Мы всего-навсего варвары и разбираемся только в медицине.

Азиадэ медленно встала, и они пошли в отель, а Хаса в глубине души надеялся, что она хоть раз спросит его о том, как удаляют гланды. Но Азиадэ это не интересовало. Хасе стало совсем грустно, видимо, все медицинское было ей чуждо так же, как ему были чужды варварские окончания в экзотических словах. Азиадэ шла рядом с ним как серьезная, послушная школьница, задумчивая, с приподнятой верхней губой.

В большом, ярко освещенном холле отеля сидели бородатые мужчины с горбатыми носами и жгуче-черными глазами. Семейство Хасановичей приветствовало своего экзотического брата. Хаса заказал кофе, а Азиадэ переводила ему простые вопросы родственников.

– Да, – говорил Хаса, – мне очень нравится здесь. – Или: – Нет, в Вене нет мечетей.

Братья прощебетали что-то непонятное, и Азиадэ, улыбаясь, перевела, что они спрашивают – хороший ли Хаса врач?

– Надеюсь, – смущенно сказал Хаса, предположив, что ему придется выписать слабительное какому-нибудь из кузенов.

Однако те замолчали, смакуя кофе, и задумчиво смотрели на улицу. Потом старший из братьев неожиданно всхлипнул, и по его волосатым щекам покатились слезы. Он вытер их и стал что-то долго и печально рассказывать. Азиадэ напряженно слушала его.

– В этом городе, – перевела она потом, – живет один святой мудрец по имени Али-Кули. Это знаменитый дервиш из братства Бекташи, и он очень стар. Люди уважают его и считают святым за то, что он ведет праведный образ жизни. – Азиадэ смолкла, а гость продолжал печально и пространно рассказывать. – Случилось так, что Аллах обрушил свой гнев на этого святого человека, – продолжала она переводить, – он заболел, а искусство дервишей здесь бессильно. Врачи тоже были у него, но все они были неверные и не смогли ему помочь.

– А что с этим святым? – спросил Хаса с неожиданно пробудившимся интересом.

Гость рассказывал, а Азиадэ с ужасом слушала его.

– Он слепнет, – сказала она тихо и безнадежно. – Он теряет силы и проводит свои дни в мрачном полусне. Он похож на мертвеца. Хаса, я думаю, что ты не сможешь помочь ему, Аллах призывает его к Себе.

Хаса посмотрел в ее печальные глаза, на укороченную розовую верхнюю губу и решительно сказал:

– Я бы хотел осмотреть святого.

Они ехали на машине по неровным улицам на окраину города. Азиадэ держала Хасу за руку.

– Я боюсь, Хаса, – шептала она, – разве можно чем-то помочь человеку, приговоренному Аллахом?

Хаса пожал плечами. Жена считает его варваром.

– Я способен кое на что, что не дано филологам.

Азиадэ с сомнением посмотрела на него. Она была пропитана недоверием Востока к миру точных наук. Профессия мужа казалась ей такой же несерьезной, как и ее собственная. Ведь в мире существовало только три достойные мужчины профессии: воин, священник и политик.

У небольшого, выкрашенного белой известкой дома машина остановилась. Во дворе, в тени большого раскидистого дерева, сидел старик и перебирал четки. На мертвецки бледном лице виднелись редкие волоски. На голове у него был котелок с арабской надписью. Азиадэ взволнованно прочла древнее изречение братства Бекташи: «Все, что мы имеем, исчезнет, все, кроме Него. Он всемогущ, и все зависит от Него».

Мужчины поцеловали руки старика. Он с удивлением поднял на них свои опустевшие глаза.

Азиадэ нагнулась к дервишу и тихо сказала:

– Отец! Доверься миру западных наук. Иногда Аллах творит добро руками врача.

Хаса со стороны наблюдал за всей сценой. Он думал об Азиадэ, которая любила его и чье уважение он хотел завоевать.

Наконец дервиш кивнул и поднял руку.

– Иди, обследуй его, – сказала Азиадэ нерешительно.

Хаса подошел к старцу. Он задавал вопросы, сбивавшие Азиадэ с толку, и узнал, что больного долго и безрезультатно лечили от почек, диабета и глазных болезней. Он наморщил лоб, узнав, что святой спит восемнадцать часов в сутки. Дервиш разделся, и Хаса внимательно осмотрел его высохшее тело.

– Пусть он поднимет руки, – сказал он и увидел, что почти все волосы в подмышечных впадинах выпали.

– Я почти ничего не вижу, – сказал дервиш.

Хаса обследовал его глаза.

– Битемпоральная гемианопсия, – заключил он, и дервишу показалось, что он произносит какие-то магические заклинания.

Хаса замолчал и огляделся. Собравшиеся с надеждой смотрели на него. Старый дервиш оделся и в безучастной полудреме опустился на ковер.

– Я только завтра скажу, смогу ли я ему помочь, – объявил Хаса. – Мне надо подумать.

Азиадэ поднялась. Все ясно, западная наука бессильна там, где говорит Аллах. Святой должен умереть, несмотря на все размышления Хасы, потому что такова воля Аллаха.

– Поехали, – сказал Хаса и взял Азиадэ за руку.

Всю обратную дорогу назад он молчал, погруженный в свои мысли.

Когда они подъезжали к дому, Азиадэ сказала:

– Печально, очень печально. Но воля Аллаха превыше всего.

– Да, – ответил Хаса, – конечно. Позвони, пожалуйста, в местную клинику, мне нужно кое-что у них спросить.

Азиадэ подошла к телефону и набрала номер:

– Звонят от доктора Хасы. Можно ли мне поговорить с директором? Алло, господин директор! Мой муж хотел спросить у вас, способен ли кто-нибудь здесь… одну минуту, господин директор… что, что, Хаса? Прошу прощения, это так трудно выговорить… прооперировать опухоль гипофиза? Вряд ли, господин директор? Да, доктор Хаса. Он зайдет к вам.

Хаса бросился к выходу, и Азиадэ, запыхавшись, последовала за ним.

Директор в белом халате встретил их лично. Азиадэ переводила их беседу, не имея ни малейшего понятия, что скрывалось за длинными латинскими названиями. Наконец директор кивнул, и Хаса благодарно пожал ему руку.

Позже, когда они сидели дома и пили кофе, Хаса был очень взволнован и многословен.

– Ты понимаешь, – говорил он, – это турецкое седло – sella turcica. Там располагается железа, которая называется гипофиз. Скорее всего, там образовалась опухоль, это мы завтра проверим на рентгене. Но я более чем уверен в диагнозе. Я прооперирую ее эндоназально, по методу Хирша. На сегодняшний день всего двенадцать целых четыре десятых из ста таких операций заканчиваются летально. Это одна из самых сложных операций. Ты это понимаешь? – Он взял лист бумаги и нарисовал череп в продольном разрезе. – Вот, – сказал он, – здесь в «седле» сидит гипофиз.

Азиадэ внимательно всматривалась в картинку, но ничего не понимала.

– Турецкое седло? – испуганно спросила она.

В ответ Хаса подхватил ее на руки и закружил по комнате, повторяя при этом: «Турецкое седло, турецкое седло». Когда он наконец отпустил ее, комната продолжала кружиться у нее перед глазами. Она села на ковер и посмотрела на Хасу:

– Боже мой, так вертятся дервиши из братства Мевлеви.[26] И это ты называешь гипофизом?

– Нет, это турецкое седло.

Хаса стоял перед ней и повелительным тоном говорил:

– С вероятностью восемьдесят восемь целых шесть десятых процента я смогу помочь твоему дервишу. У него одна из самых редких болезней в мире. Но ты тоже должна мне помочь в наказание за недоверие. Иначе я не смогу ни с кем объясняться в ходе операции. Ты наденешь белый халат и будешь стоять рядом. Справишься? Боюсь, ты издашь ономатопоэтический звук и упадешь в обморок.

Азиадэ подняла голову:

– Мы все когда-то были воинами, я обязательно справлюсь.

Она встала и погладила его по лицу. Хаса стоял посреди комнаты, такой родной и близкий. Азиадэ посмотрела на его руки, которые могли то, чего не умел никто в Сараеве, и почувствовала смущение.