Курбан Саид – Девушка из Золотого Рога (страница 18)

Хаса смущенно поклонился. Бородатые мужчины обступили его. Серьезные и торжественные лица были обращены к нему, а семейство Хасановичей купалось в лучах его славы. Дочь паши и внучка бывшего правителя Боснии была забыта, ее оттеснили к стене сада. Азиадэ была всего лишь женщиной, не способной на таинственное чудо, дарованное рукам Хасы, ей не дано было возвращать глазам зрение, телу – силу, а волосам – рост. Она всего лишь женщина, рожденная для того, чтобы быть покорной рабой своего достойного мужа.

Хаса с трудом вырвался из плотного кольца азиатской благодарности. Смущенно улыбаясь, он схватил Азиадэ за руку, и они вышли из кафе.

Азиадэ, погруженная в свои мысли, молчала всю обратную дорогу. В отеле она заявила Хасе, что хочет купаться, и заперлась в ванной. Она открыла воду, в одежде присела на край ванны, и слезы потекли по ее щекам. Она смотрела, как наполнялась ванна, потом закрыла кран, опустилась на пол и долго и тихо плакала, сама толком не зная почему. Хаса победил, и ей было больно и одновременно радостно оттого, что она перестала быть дочерью паши, а стала просто женой человека, способного победить смерть.

Она вытерла слезы ладонью. Вода в ванне была прозрачной и испускала пар. Погрузив лицо в теплую воду, Азиадэ на мгновение задержала дыхание. Да, Древний Восток – мертв. Святого из братства Бекташи спасает неверный Хаса, который, таким образом, перестает быть просто человеком, завоевавшим любовь дочери паши. Она поднялась, вытерла лицо и на цыпочках вошла в комнату. Хаса лежал, растянувшись на диване, и рассматривал узор на потолке. Ничто не выдавало в нем ни победителя, ни героя. Азиадэ присела рядом с ним и обняла его за голову. Его смуглое лицо было довольным и немного сонным. Она коснулась ресницами его щеки и почувствовала легкий аромат его кожи.

– Хаса, – прошептала она, – ты настоящий герой. Я буду тебя очень сильно любить.

– Да уж, – ответил Хаса сонно, – нелегко было вырваться из этой азиатской толпы, они болтали без умолку.

Он протянул руки и коснулся ее упругого гибкого тела, которое безвольно и жаждуще лежало возле него. Он приблизил ее к себе. Глаза Азиадэ были закрыты, а на губах застыла улыбка.

Глава 13

Хаса жил в большой квартире на втором этаже одного из старинных домов на Ринге.

Две тетки со светлыми молчаливыми глазами на морщинистых лицах заботились о ней в отсутствие хозяина. Азиадэ завоевала их расположение низким поклоном, которому научилась еще в Стамбуле, когда во время войны готовилась быть представленной эрцгерцогине.

Окна квартиры выходили на широкую улицу и зеленые деревья городского сада. Азиадэ высунулась в окно и вдохнула мягкий воздух Вены, аромат цветов, далеких лесов и зеленых холмов Австрии. Она осматривала квартиру, а тетки, мило улыбаясь, передавали ей ключи от шкафов, антресолей и подвалов.

Хаса ходил по комнатам и радовался, как ребенок, который неожиданно нашел давно потерянную игрушку. Держа Азиадэ за руку, он водил ее по длинной столовой, обставленной темными, обитыми кожей стульями. Потом показал ей салон-эркер, полукруглые наружные стены которого представляли собой сплошные окна, а в центре стояли светлые мягкие кресла. Азиадэ увидела и белый кабинет для приема больных с бесконечным количеством металлических инструментов в стеклянных шкафах. В приемной на столике лежали старые журналы, а на стенах висели фотографии людей, которым, по их собственному заверению, Хаса спас жизнь. Спасенные с гордыми застывшими лицами строго смотрели на Азиадэ.

Дойдя до ванной комнаты, Азиадэ остановилась без сил и увидела в зеркале свое взволнованное и покрасневшее лицо.

– Воды, – попросила она. – Пожалуйста, дай воды. Слишком много мебели сразу.

Хаса налил воды из крана и протянул ей стакан. Она пила медленно и с наслаждением, но лицо ее при этом оставалось серьезным.

– Какая вода! – воскликнула она. – Лучшая после стамбульской. – Потом посмотрела на ничего не понимающего Хасу и пояснила: – Ты же знаешь, мы, турки, не пьем вина. Зато хорошо разбираемся в воде. Мой отец может различить, откуда, из какого родника любая вода. Когда мой дед приехал в Боснию, он приказал привезти себе в огромных канистрах воду из Стамбула. А это лучшая вода в Европе.

Она продолжала пить маленькими глотками, а Хаса думал при этом, что так, должно быть, пили ее дикие предки, добравшись до родников после долгих странствий.

– У нас, – сказала Азиадэ, поставив стакан, – в домах только ковры на полу и диваны вдоль стен. На диванах лежат подушки, а по комнатам расставлены маленькие столики. Мы спим на матрасах, расстеленных на полу. Днем их убирают в стенные шкафы. Зимой для обогрева в комнату приносят печь с углями. Я не привыкла к такому количеству мебели, Хаса, я буду спотыкаться о столы и шкафы. Ну ничего, показывай дальше.

Проведя ее по анфиладе длинных темных коридоров, Хаса открыл дверь в спальню.

– Здесь, – сказал он гордо.

Азиадэ увидела две стоящие рядом широкие кровати, ширму, диван и столы.

– Здесь, значит, – сказала она, смущаясь, и подумала о Марион, которая когда-то лежала здесь и мечтала о других мужчинах.

Хаса закрыл дверь. Он стоял посреди комнаты, смотрел на кровать, на Азиадэ, на маленький круглый столик, и на лице его была написана грусть.

Азиадэ коснулась его подбородка, он бросил на нее умоляющий взгляд и крепко прижал к себе, как бы защищаясь от чего-то невидимого, чужого, вдруг возникшего в комнате.

Азиадэ обняла Хасу, чувствуя жалость к этому сильному человеку, столь беспомощному в этом мире недосказанных слов и полувыдуманных чувств. Она погладила его по щеке и подумала, что сделала бы все, чтобы Хаса остался чудотворцем, сильным и умным в этом реальном мире. «Не бойся, – хотела она сказать ему, – я буду тебе верной женой». Но она ничего не сказала, а просто стояла, обняв его за шею, и Хаса видел в ее глазах преданность азиатских женщин.

– Пойдем, – сказала она тихо, – надо распаковывать вещи.

…Ночью они лежали на широких кроватях, тесно прижавшись друг к другу, и он, перебирая ее волосы, рассказывал о своих друзьях, о своем любимом кафе, о городском театре с отделанной золотом мраморной лестницей и о жизни, которая начнется, как только они разберут вещи и обживутся.

Азиадэ молча рассматривала лепнину на потолке и думала о Марион, которая тоже когда-то смотрела на эту лепку, мечтая при этом о других мужчинах. Она хотела спросить Хасу о Марион, но не решалась. Постель была мягкой и теплой. На Хасе была темная пижама, и он лежал, положив голову ей на колено.

– Останься со мной, Хаса, – сказала она, хотя Хаса и не собирался никуда уходить.

Она приподнялась и посмотрела на него, сияя от счастья.

Хаса улыбался, немного далекий, полный загадочных сил, с помощью которых ему удалось покорить ее. Он притянул ее к себе, и Азиадэ почувствовала себя маленьким ребенком в руках большого волшебника. Она закрыла глаза, ощущая его руки, тело, дыхание, которое стало вдруг теплее и ближе. Приятное чувство страха охватило ее. Стыдливо смущаясь, она открыла глаза. Где-то очень далеко увидела она узор лепнины и лицо Хасы, которое вдруг удлинилось, стало серьезным, с прищуренными глазами, увидевшими, казалось, что-то загадочное, страшное.

Хаса уснул, поджав колени под живот, снова по-детски положив голову ей на колени. Азиадэ не спалось, она всматривалась в темноту. Квартира напоминала ей остров, а сама она – чудом спасшаяся с корабля, потерпевшего крушение в этом бушующем океане, который люди называют жизнью. Где-то там, снаружи, были какие-то кафе, мужчины и женщины, которые думали, как Хаса, но не были волшебниками, не насиловали свои разум и чувства. Где-то там была Марион, чье место она заняла и о которой лишь знала, что та путешествует по миру с чужим мужчиной и заслуживает всех тех наказаний, что Аллах уготовил распутным женщинам.

– Хаса, – сказала она, потянув его за волосы, – Хаса.

Он удивленно открыл глаза и спросонья откашлялся.

– Между нами так много воздуха, – прошептала Азиадэ, – подвинься ко мне поближе, Хаса.

– Хорошо, – пробормотал Хаса и снова заснул.

Азиадэ закрыла глаза. Ей хотелось, чтобы эта ночь длилась бесконечно, чтобы Хаса всю жизнь лежал возле нее, как спящий ребенок, и не должен был уходить в этот таинственный мир чуждых ей людей, поступков и слов.

Она уснула спокойная, свернувшись в комок и крепко сжимая лежащую на ее груди руку Хасы так, словно та была волшебным средством против волн океана, омывающего остров.

Глава 14

В кафе на Ринге шуршали газеты. Старый, весь в морщинах метрдотель узнал Хасу первым. Он поприветствовал его и крикнул официанту:

– «Фиакр» и «Медицинский еженедельник» для господина доктора, как всегда! Вернулись домой? – спросил он, склонившись над мраморным столиком, хотя это было и так очевидно.

– Вернулся, – ответил Хаса, – к тому же женатым.

– Поздравляю от всего сердца, господин доктор. Милостивая фрау, наверное, иностранка?

– Да, турчанка.

Метрдотель кивнул так, будто женитьба на турчанке была делом само собой разумеющимся, и принялся обстоятельно рассказывать о том, что его брат служил в Турции и что турки – тоже нормальные люди. Он ненадолго отошел и вернулся со стопкой газет.

Хаса рассеянно листал газеты, а за окном над Рингом сияло солнце. Красиво одетые дамы с маленькими собачками прогуливались по улице, самодовольно оглядываясь вокруг себя. Ветви деревьев склонялись над Рингом, а мрачное здание Оперы напоминало крепость.