Курбан Саид – Девушка из Золотого Рога (страница 20)

Она казалась очень милой и спокойной, но европейских женщин нельзя было спрашивать о детях.

– У вас много забот по дому? – спросила Азиадэ, надеясь, что такой безобидный вопрос никого не может задеть.

– Нет, – ответила девушка, – хозяйство ведет моя мама.

– А-а… ваша мама живет с вами.

Азиадэ одобрительно посмотрела на доктора Закса. Только очень хороший муж может допустить, чтобы теща жила с ним в одном доме.

– Нет, мама не живет со мной. Я живу у мамы.

Азиадэ не поняла ее. Может, эти люди были слишком пьяны. Вино может порой творить чудеса.

– И ваш муж допускает это?

Тут все рассмеялись, и началось веселое обсуждение. Азиадэ поняла одно: из четырех разукрашенных и улыбающихся женщин, сидящих за столом, только две были замужем, к тому же не в первый раз.

Рыжая посмотрела на смущенную Азиадэ и наклонилась к ней:

– Ведь совсем не обязательно выходить замуж, чтобы любить, не правда ли?

Азиадэ кивнула. Такое и вправду случается, но разве можно любить друг друга и не хотеть иметь детей? Это же невозможно! Все взрослые люди должны знать это.

Взрослые люди пили. Хаса улыбался, а его рука легла ей на колено. Азиадэ испуганно отпрянула. Ведь этот сад не супружеское ложе, но Хаса, наверное, тоже был пьян. С европейцами это случается, и тогда они не владеют собой.

Четыре незнакомые женщины, у которых было много мужей, но не было детей, шумно смеялись, и Азиадэ вдруг поняла, что замужем они или нет, не имело никакого значения.

– Я сейчас приду, – прошептала она Хасе.

Она шла по саду, вдоль длинных столов, зацепилась по дороге за ветку дерева и почувствовала себя вдруг одинокой и покинутой Аллахом в этом сонмище пьющих неверных.

Она выбралась на тихую улочку. Люди в саду казались ей персонажами кошмарного сна. Таких женщин можно было встретить в дурном квартале Татавла или на пьяных улочках Галаты, но там не было мужчин, которые имели власть над смертью и все же не могли найти себе других женщин. Непонятная боль мучила Азиадэ. Она прошла сквозь длинные ряды припаркованных машин, нашла двухместный автомобиль Хасы и забралась на его мягкое кожаное сиденье. Улица была темной и таинственной, как жизнь этих людей, дружелюбных, но в то же время чужих, словно тени из другого, недоступного ей мира.

Азиадэ посмотрела вдаль, на темные очертания виноградников. Издалека доносилось пение, и она уловила начальные слова песни: «Я приехал из Гринцига и привез с собой домой крошечную обезьянку».

Слова были такими же загадочными и непонятными, как и все в этом городе. Где-то, должно быть, скрывается истинное лицо этого мира. Где-то должны прыгать по веткам гринцигские обезьяны, укрощенные и ласковые, чтобы их можно было привезти домой. Она осмотрелась. Никаких обезьян не было. Глубокая грусть переполняла Азиадэ. Ее преследовал запах вина и жирного мяса, охваченная слабостью, она склонила голову на сиденье.

Такой ее и нашел через полчаса обеспокоенный Хаса. Она протянула ему руки и сонно прошептала:

– Хаса, я заблудилась и испугалась обезьян. Защити меня, Хаса.

Глава 15

– Ешь икру, Джон.

Яркий свет. Блюда, разложенные на буфете в центре зала, переливаются всеми цветами радуги. Серые зернышки икры мягкие и нежные, полные девственной готовности отдаться покорителю. Красные омары, словно задумчивые мудрецы. Высятся крепости из паштетов. Устрицы, плавающие во льду и источающие ароматы океана.

Джон Ролланд послушно берет икру и выжимает на нее лимон. Он ест, чувствуя, как усиливается гул в ушах.

– Скорость ветра – девять, – сообщает Хептоманидес, с наслаждением уплетая паштет. – А все-таки странно, что большие корабли качает так же, как и маленькие.

Ничего не ответив, Джон Ролланд поднимается, отодвигает тарелку и направляется к выходу.

– Собака, – говорит он на незнакомом, но хорошо понятном греку языке. Хептоманидес улыбается и тянется к икре.

Ролланд стоит на прогулочной палубе. Вокруг только серый океан и бушующий горизонт. Подстегиваемые ветром волны разбиваются о борт и похожи на облака, падающие с неба в воду.

Джон Ролланд ложится в шезлонг.

– Кофе, виски, коньяк? – спрашивает стюард, укрывая ему ноги пледом.

– Собака, – повторяет Ролланд, и стюард понимающе кивает в ответ, ведь скорость ветра – девять.

Во рту Джон Ролланд ощущает кисловатый привкус, и ему кажется, что он падает в бездну. Сделав над собой усилие, он прикуривает сигарету, чтобы тут же отшвырнуть ее. Еще одно движение, и могло бы случиться что-то ужасное, непоправимое. Джон Ролланд с раздражением смотрит на пачку сигарет и думает о том, что во всем виновата эта коричневая упаковка с глупым верблюдом на фоне пустыни. Он мог бы сейчас спокойно сидеть в баре отеля, как и шесть дней назад, ощущая под ногами твердую почву.

Шесть дней назад он вскрыл пачку сигарет, и взгляд его в очередной раз упал на глупо улыбающегося верблюда. Но вдруг верблюжья морда у него на глазах стала увеличиваться, бархан под ногами завихрился, послышался грохот барабанов – и сухой песок ударил в лицо. Ролланд увидел мягкие дрожащие копыта этих обитателей пустыни, ощутил их крепкий пыльный мех и с внезапно охватившим его волнением стал поглаживать плотную бумагу пачки.

– Перикл, – сказал он тогда, – выбери какую-нибудь пустыню с верблюдами и мечетями. Я еду в путешествие, а ты будешь меня сопровождать.

Потом он заснул, а на следующий день Сэм Дут уже стоял перед ним с двумя билетами в Касабланку, и его мудрые греческие глаза улыбались.

Джон Ролланд шевелит ногами под пледом и видит, как его агент, покуривая сигару, довольный выходит на палубу.

– И как ты только можешь радоваться жизни? – злобно ворчит Джон. – В то время как ежедневно тысячам людей на земле приходится переносить невиданные страдания. Для тебя мировая скорбь – пустой звук.

Сэм Дут, кивнув, присаживается рядом с Ролландом и заказывает себе чашечку мокко.

– «Китайская стена» уже четвертую неделю идет на Бродвее, – говорит он. – У меня есть все причины быть довольным.

– Я ее написал, – еле слышно шепчет Ролланд. – И я умираю от боли, когда думаю о судьбах будущих матерей в Индии.

– Ты постоянно думаешь об этом, когда скорость ветра достигает девяти, – отвечает Сэм Дут, попивая свой кофе. – А я уже в девятый раз переплываю океан.

Ролланд чувствует себя отвратительно. Ему хочется подняться и сказать агенту, что все греки – земноводные, что Одиссей был пиратом, не говоря уже о грабителях-аргонавтах. Сказать, что его, Джона, предки всегда были привязаны к земле, что они покорили три континента, но всегда выступали за свободу мореходства, что это бесчеловечно – в ореховой скорлупе весом сорок тысяч тонн переплывать через океан и что он никогда больше не будет называть его Сэмом Дутом, а только Периклом Хептоманидесом.

Вместо этого он садится в кресло, бросает на агента испепеляющий взгляд и, улыбаясь, говорит:

– Сэм, дорогой мой, я хочу лечь. Мое завещание хранится у портье в отеле «Барбизон-Плаза».

Он, качаясь, идет по палубе, крепко держась за перила, и открывает дверь своей каюты.

Он лежит раздетый, с закрытыми глазами в своей постели, его тело тонет в пропасти, и чья-то невидимая рука вытаскивает его опять. Он кладет руки поверх одеяла и думает о тех временах, когда ему было шесть лет и султан Абдул Гамид качал его на коленях. Абдул Гамид был жестоким человеком. У него были впалые губы, маленькие хитрые глазки, нос крючком, и весь мир боялся его. А Джон сидел на его коленях. Кровавый султан трепал его по щекам и заставлял мальчика прочитать наизусть персидский стишок, из которого тот знал только одну строчку: «Тазе битазе, ун бину» – «Все свежее и свежее, все новее и новее».

«Я уже не свеж и не нов», – думает Ролланд, закрывая глаза. Так проходят минуты, кровавый султан свергается, и османский меч передается новому султану. Джон Ролланд живет во дворце, окруженный евнухами и женщинами. Иногда он надевает свой красно-голубой мундир и пожимает руки вельможам. Вот он, лежа на большом ковре, читает книги, пишет стихи, и стройная невольница прислуживает ему и открывает таинства любви.

Потом он проваливается в пропасть, где Сэм Дут, с пошлой улыбкой, протягивает ему апельсиновый сок. Снова потекли минуты, в которые встающее на востоке солнце тонуло в мутном зареве запада. Ветер усиливается до десяти. Сэм Дут в каюте Ролланда напевает греческую песенку о докере Джорджаки, который соблазнил богатую вдову и с ее деньгами убежал в Салоники.

Джон Ролланд приподнимается в постели и выражает сочувствие судьбе всех несчастных вдов Индии и будущих матерей Америки. После чего его охватило желание здесь, сию же минуту, написать сценарий научно-популярного фильма о верблюдах и подать иск на известную табачную компанию за жестокое обращение с животными.

Но сила ветра уже поднялась до одиннадцати. Сэм Дут, смущенно улыбаясь, исчезает в своей каюте, а Джон Ролланд вспоминает о своей комнате в Нью-Йорке, и мировая скорбь вновь переполняет его. Он слушает, как бушует океан, и старается думать о тихих водах Босфора, но это ему не удается.

Слабый солнечный свет озаряет каюту. Джон закрывает глаза, снова открывает их и удивляется тому, что этот светящийся диск в небе – все еще луна, хотя ему казалось, что уже солнце. Он засыпает, думая о том, что мог бы написать сценарий под названием «Твердая почва под ногами».