Ксюша Райская – Сны Удмира (страница 2)

Я поднялась по эскалатору наверх, навстречу колючему ветру, уже не замечая его. В руке я невольно сжала старый блокнот с записями. Внутри – вопросы без ответов, на которые я надеялась найти ключ сегодня. Город вокруг был все так же сер и неприветлив, но теперь он был просто декорацией. Главное ждало впереди, за дверью тихого кабинета, где время, казалось, застыло.

***

Кабинет встретил меня запахом – густым, сложным, как слоеный пирог из пыли старых бумаг, древесины полированного стола, лака от переплетов книг и сладковатого лекарственного одеколона, каким пользовались в семидесятых. Воздух стоял неподвижный, застывший, словно его не проветривали с тех самых пор. Я сделала шаг внутрь, нервно сминая блокнот в руке, и скрип половиц под моими кроссовками прозвучал невежливо громко.

За массивным столом, заваленным стопками папок и журналов, сидел он – профессор Патрик Миллер. Сухонький, в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Его глаза, светлые и острые, скользнули по мне из-под густых седых бровей, не выразив ничего, кроме усталой настороженности.

– Проходите, – его голос был тихим, но твердым, без гостеприимных нот. – У нас немного времени.

Я села в жесткое кресло напротив. Не спрашивая разрешения, я положила на стол напротив свой телефон и включила диктофон.

– Спасибо, что согласились, Мистер Миллер. Давайте начнем с октября 2020-го. Протокол испытаний установки «Отражение». Подписи ваша и Леонардо Вербера. Что на самом деле произошло в ту ночь?

Ученый медленно откинулся в кресле, сложив пальцы перед собой. Его взгляд ушел куда-то мимо нее, в книжные полки, уходящие в полумрак.

– Много же вы узнали, мисс Шекспир. Протоколы – они для отчетности. В них пишут то, что можно написать. А что произошло… давно это было. Детали стерлись.

– Детали не стираются, – мягко, но настойчиво парировала я, уже строча в блокноте “уходит от ответа”. Моя черная ручка скрипела по бумаге, нарушая тишину. – Особенно такие. Вспомните. Скажем, показания датчиков электромагнитного поля. Они зашкалили за два часа до официально зафиксированной «технической неполадки». Почему их вычеркнули из итогового отчета?

Он поморщился, будто от головной боли.

– Как вы…? Впрочем, не важно. Приборы могут ошибаться. Было много помех.

– Каких помех, Мистер Миллер? Свидетели говорили о странном свечении. О гуле, который сводил с ума. О том, что у Вербера потом неделю шла носом кровь, и он ничего не помнил.

Ученый заерзал. Его пальцы постукивали по дереву стола.

– Свидетели… Люди склонны преувеличивать. Особенно со временем. Страх – плохой советчик для памяти. А если учесть тот факт, что мы три года живем в наших кошмарах…

– А что насчет вас? – Я наклонилась чуть вперед. – Вы ведь не преувеличиваете. В вашем личном дневнике, который мне… удалось найти, есть запись от 12 октября. Всего одна фраза: «Мы открыли дверь. Дверь тоже открылась». Что это значит?

Он резко посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то живое – испуг, ярость, а потом снова глухая стена. Он молчал так долго, что слышно было лишь тиканье маятниковых часов в углу и приглушенный шум пустынного переулка за закрытым окном.

– Вы копаете не в том месте, мисс, – наконец выдавил он. – Вы ищете виноватых в забытой аварии. А настоящая правда… она не в протоколах. И не в дневниках.

– Тогда где? – почти прошептала я с явным ударением на последнем слове.

Профессор обвел взглядом свой кабинет. Потом его взгляд уставился в пространство перед собой, но мне показалось, что он смотрит куда-то очень, очень далеко.

– Вы видите мир вокруг? – тихо спросил он. – Хаос. Войны, которые вспыхивают на пустом месте, как эпилепсия у здорового организма. Странные мутации вирусов. Климатические аномалии, не поддающиеся нашим моделям. Каждый видит свой сон наяву. Глупость и агрессия, растущие в геометрической прогрессии. Вы верите, что это все – случайность? Результат лишь человеческой глупости?

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать тяжесть его слов.

– Мы, в той лаборатории… мы не просто играли с полями. Мы стучались. Стучались в темноту, чтобы узнать, есть ли там стена. Оказалось, стены нет. Есть… слух. И внимание.

Я перестала писать. Ладонь стала влажной.

– Все, что вы перечислили было и до иллюзий. Люди всегда были такими. Просто сейчас эту глупость и агрессию подпитывают кошмары наяву. Вы не сказали мне ничего нового, но, чье внимание, Мистер Миллер? Чье же внимание вы тогда привлекли? Потусторонних сил? – с усмешкой говорю я

Ученый усмехнулся в ответ, но в тут не было ни капли веселья.

– Вы хотите, чтобы я сказал «инопланетное»? Хорошо. Допустим, инопланетное. Но не в смысле кораблей и зеленых человечков. Это примитивно. Речь о… разуме иного порядка. Потустороннем. Холодном. Возможно, даже не понимающем нас. Мы стукнули. И нас услышали. «Отражение» сработало. Оно не сломалось. Оно… показало. Показало им нас. Нашу частоту. Нашу уязвимость.

Он замолчал, тяжело дыша.

– Вербер не сошел с ума от перегрузок. Его разум… не выдержал того, что он увидел в обратной связи. А все, что происходит сейчас в мире – это не политика. Это… эхо. Слабые, но учащенные импульсы. Ответные сигналы. Они вносят диссонанс в нашу реальность. Ломают логику. Усиливают хаос. Мы открыли щель. И теперь ее не закрыть.

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Даже часы, казалось, замерли. Красная кнопка на диктофоне горела, как раскаленный уголь.

– У вас есть доказательства? – наконец спросила я, не то, чтобы веря во всю эту чушь, что сказал старик, но три года назад мир перевернулся с ног на голову и ожидать можно все что угодно. Скептицизма своего я не показала, иначе бы этот диалог стал бы короче.

Мистер Миллер медленно покачал головой.

– Доказательства – для вашего мира. У меня есть только знание. И предупреждение. Оставьте это. Засыпьте эту яму землей. Потому что чем больше вы копаете, тем больше вероятность, что… они посмотрят прямо на вас.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Его фигура в потрепанном пиджаке казалась вдруг не жалкой, а трагически величественной – стражем у врат, в которые он сам же когда-то постучался.

Я механически выключила диктофон, собрала вещи. Холод, исходивший теперь не от осенних улиц, а из самого нутра услышанного, сковал меня. Так близко к чему-то новому я еще не подступала.

– Мисс Шекспир, – прилетело мне в спину

– Да?

– Вот, возьмите, это номер человека, который тоже причастен к этому всему и который знает больше. Но будьте осторожны. Он не любит гостей. – Он протягивает мне клочок пожелтевшей бумаги с номером и именем. Я медленно забираю его и поднимаю на ученого глаза.

– Зачем вам это? – с подозрением спросила я.

– Вы не такая, как другие журналисты, приходившие сюда раньше. Я увидел в ваших глазах то, чего не видел уже давно. – Немного отходя, проговорил старик.

– И что же это? – скрестив руки на груди, спросила я.

– Другие искали сплетню, наживу, сенсацию. Называйте как хотите. В вас же вера в то, что это все можно закончить. И я тоже верю, что вам это под силу.

– Ну, эм… спасибо.

Он кивнул, я сунула бумагу в карман джинс и развернулась в сторону двери.

Выходя из кабинета, пропитанного запахом старости и тайны, я понимала, что пришла за фактами о прошлом, а ухожу с ключом к безумию настоящего. И этот ключ был слишком тяжел и страшен, чтобы держать его в руках. Но назад пути уже не было. Дверь была приоткрыта. Что же меня ждет за ней?

Глава 2

Дверь захлопнулась за мной с глухим, окончательным звуком, отсекая мир, полный холодного ветра и леденящих откровений. Квартира встретила меня привычной тишиной, но теперь эта тишина казалась настороженной, притворной. Я повесила пальто на вешалку в прихожей, и оно грузной бесформенной массой соскочило на пол. Я не стала поднимать, сил небыло. Эта беготня по городу высасывает все силы. А еще блог с расследованиями надо вести. Это моя страсть и средство оплаты по счетам – это вся моя жизнь.

Сознание гудело, как трансформаторная будка, переполненное обрывками фраз, образов: «потусторонний разум», «стучались в темноту», «они посмотрят прямо на вас». Я прошла на кухню, движения были механическими, как у заведенной куклы. Холодильник гудел в такт моим мыслям. Внутри – полупустая пачка масла, яйца, вялый помидор. Достала все, не глядя.

Сковорода зашипела под струей масла. Я разбила яйца, наблюдая, как белок мгновенно сворачивается, белеет, захватывая желток в тугой кокон. Процесс был простым, предсказуемым. Здесь были четкие правила: огонь, белок, готовность. Не то, что там, в том кабинете, в том прошлом, где физика сходила с ума, а реальность оказывалась дырявой, как решето.

Я ела, стоя у окна, глядя на идущих людей и спешащие машины. Один парень танцевал вальс на тротуаре с невидимым партнером. Да уж, это точно лучше, чем волны и чудовища.

В стекле, как в черном зеркале, отражалась девушка, которую я видела каждый день, но сейчас – словно впервые.

В каштановых волосах с медовым оттенком, собранных в небрежный пучок с выбившимися прядями, тускло поблескивал уличный фонарь за окном. Глаза большие, миндалевидные, цвета потускневшей весенней листвы или глубокого морского стекла. Все зависело от освещения. Черная пластиковая оправа очков, простая и строгая, обрамляла этот взгляд, подчеркивая его отстраненность, будто барьер между ней и миром.