Ксенофонт – Сократические сочинения (страница 14)
—Вот это ловко! Со времени уничтожения Синиса, Скирона и Прокруста[74] иностранцев разве никто уж не обижает? Нет, теперь заправилы в родных городах не только издают законы с целью оградить себя от обид, но, кроме родственников, еще запасаются помощью друзей, города окружают укреплениями, приобретают оружие для защиты от обид, да сверх того еще в чужих краях добывают себе союзников. Но, обладая всеми этими средствами, они тем не менее терпят обиды. (15) А у тебя ничего этого нет; напротив, ты проводишь много времени в дороге, где люди всего чаще подвергаются обидам, и во всяком городе, куда бы ты ни приехал, пользуешься меньшими правами, чем каждый гражданин, оказываясь в таком положении, при котором охотники наносить обиды всего больше любят делать нападения[75]. И, несмотря на это, ты думаешь, что как иностранец ты не подвергнешься обиде? Верно, ты полагаешься на то, что государства гарантируют тебе безопасность и при въезде и при выезде? Или же на то, что если бы ты попал в рабство, то был бы таким рабом, который бесполезен для всякого хозяина? И действительно, кому была бы охота держать в доме человека, который работать ничего не хочет, а роскошную жизнь любит? (16) Давай рассмотрим и этот вопрос, как хозяева обращаются с такими слугами. Не смиряют ли они похотливость их голодом? А воровать не мешают ли тем, что запирают места, где можно что-нибудь стащить? А от побега не удерживают ли оковами? А лень не выгоняют ли из них побоями? А ты не так ли поступаешь, когда замечаешь у какого-нибудь слуги такие наклонности?
(17) — Жестоко наказываю всячески, пока не заставлю служить[76], — отвечал Аристипп. — Однако, Сократ, кто воспитывается для этого царского искусства, которое ты, по-видимому, признаешь счастьем, чем те отличаются от людей, испытывающих разные невзгоды в силу необходимости, если им придется терпеть и голод, и жажду, и холод, не спать ночи и переносить всякие другие труды, но только добровольно? Я со своей стороны не понимаю, какая разница, если одну и ту же шкуру стегают плетью, хочет ли этого человек или не хочет, как и в том случае, когда все его тело целиком несет описанные тяготы, будь то добровольно или вынужденно; разве только та, что кто хочет подвергаться неприятностям, вдобавок еще и глуп.
(18) — Как же так, Аристипп? — сказал Сократ. — В подобных случаях разве нет разницы, по-твоему, между страданиями добровольными и невольными, в том отношении, что добровольно голодающий может поесть, когда хочет, и добровольно терпящий жажду — напиться и так далее; а кто терпит эти страдания в силу необходимости, тот лишен возможности прекратить их, когда хочет? Затем, кто терпит разные невзгоды добровольно, тот утешается мыслью, что трудится с надеждой на успех, как, например, охотникам приятно трудиться в надежде на добычу. (19) Конечно, подобные награды за труд имеют мало цены; но, кто трудится с целью приобрести добрых друзей или одолеть врагов или укрепить тело и душу, чтобы хорошо вести свое собственное хозяйство, оказывать услуги друзьям, приносить пользу отечеству, — как же не думать, что и трудиться им приятно для таких целей и жить им весело, когда они сами довольны собой, а другие хвалят их и им завидуют? (20) Кроме того, легкое времяпрепровождение и удовольствия, получаемые сразу, без труда, ни телу не могут дать крепости, как говорят учителя гимнастики, ни душе не доставляют никакого ценного знания; напротив, занятия, соединенные с упорным трудом, ведут к замечательным достижениям, по словам добрых людей. Так, Гесиод[77] в одном месте говорит:
О том же свидетельствует и Эпихарм[78] в следующем стихе:
И в другом:
(21) Ученый Продик[79] в своем сочинении о Геракле, которое он читает перед многочисленной публикой, высказывает такое же мнение о добродетели; он выражается так, насколько я припоминаю.
Геракл, говорит он, в пору перехода из детского возраста в юношеский, когда молодые люди уже становятся самостоятельными и видно бывает, по какому пути пойдут они в жизни, — по пути ли добродетели или порока, — Геракл ушел в пустынное место и сидел в раздумье, по которому пути ему идти. (22) Ему представилось, что к нему подходят две женщины высокого роста, — одна миловидная, с чертами врожденного благородства; украшением ей была чистота тела, стыдливость в очах, скромность наружности, белая одежда; другая была упитанная, тучная и мягкотелая; раскрашенное лицо ее казалось на вид белее и румянее, чем оно было в действительности; фигура казалась прямее, чем была от природы; глаза широко раскрыты; одежда такая, чтобы не скрыть красоты молодости; она часто оглядывала себя, наблюдала также, не смотрит ли кто другой на нее, часто обертывалась даже на свою собственную тень.
(23) Когда они были уже близко от Геракла, то первая продолжала идти прежним шагом, а вторая, желая опередить ее, подбежала к Гераклу и сказала:
—Я вижу, Геракл, ты в раздумье, по какому пути тебе идти в жизни. Так если ты сделаешь своим другом меня, то я поведу тебя по пути самому приятному и легкому; радости жизни ты вкусишь все, а тягостей не испытаешь во весь век свой. (24) Во-первых, ты не будешь заботиться ни о войнах, ни о делах, а всю жизнь будешь думать только о том, какое бы кушанье или напиток тебе найти по вкусу, чем бы усладить взор или слух, чем порадовать обоняние или осязание, с какими мальчиками побольше испытать удовольствия, как помягче спать, как поменьше трудиться, чтобы все это получить. (25) А если когда явится опасение, что не хватит средств на это, не бойся, я не поведу тебя добывать эти средства путем труда и страданий, телесных и душевных: нет, что другие зарабатывают, этим будешь пользоваться ты, не останавливаясь ни перед чем, откуда можно чем-нибудь поживиться: своим друзьям я предоставляю свободу извлекать пользу изо всего.
(26) Выслушав это, Геракл спросил:
—А как тебе имя, женщина?
—Друзья мои, — отвечала она, — зовут меня Счастьем, а ненавистники называют Порочностью.
(27) В это время подошла другая женщина и сказала:
—И я пришла к тебе, Геракл: я знаю твоих родителей и твои природные свойства изучила во время воспитания твоего. Поэтому я надеюсь, что если бы ты пошел путем, ведущим ко мне, то из тебя вышел бы превосходный работник на поприще благородных, высоких подвигов, и я стала бы пользоваться еще большим почетом и славой за добрые деяния. Не буду обманывать тебя вступлениями насчет удовольствий, а расскажу по правде, как боги устроили все в мире. (28) Из того, что есть на свете полезного и славного, боги ничего не дают людям без труда и заботы: хочешь, чтобы боги были к тебе милостивы, надо чтить богов; хочешь быть любимым друзьями, надо делать добро друзьям; желаешь пользоваться почетом в каком-нибудь городе, надо приносить пользу городу; хочешь возбуждать восторг всей Эллады своими достоинствами, надо стараться делать добро Элладе; хочешь, чтобы земля приносила тебе плоды в изобилии, надо ухаживать за землей; думаешь богатеть от скотоводства, надо заботиться о скоте; стремишься возвыситься через войну и хочешь иметь возможность освобождать друзей и покорять врагов, надо учиться у знатоков военному искусству и в нем упражняться; хочешь обладать и телесной силой, надо приучать тело повиноваться рассудку и развивать его упражнениями, с трудами и потом.
(29) Тут Порочность, перебив ее, как говорит Продик, сказала:
—Понимаешь ты, Геракл, о каком трудном и длинном пути к радостям жизни рассказывает тебе эта женщина? А я поведу тебя легким и коротким путем к счастью.
(30) Тогда Добродетель сказала:
—Жалкая тварь! А у тебя что есть хорошего? Какое удовольствие знаешь ты, когда ты не хочешь ничего делать для этого? Ты даже не ждешь, чтобы появилось стремление к удовольствию, а еще до появления его ты уже насыщаешься всем: ешь, не успев проголодаться, пьешь, не успев почувствовать жажду; чтобы еда казалась вкусной, придумываешь разные поварские штуки; чтобы питье казалось вкусным, делаешь себе дорогие вина и летом бегаешь во все концы и разыскиваешь снега; чтобы сон был сладким, делаешь не только постели мягкие, но и подставки под кровати[80], потому что тебе хочется спать не от труда, а от нечего делать. Любовную страсть ты возбуждаешь насильственно, раньше появления потребности в ней, придумывая для этого всякие средства и употребляя мужчин как женщин; так ты воспитываешь своих друзей: ночью их бесчестишь, а днем, в самые лучшие часы, укладываешь их спать. (31) Хотя ты и бессмертна, но из сонма богов ты выброшена, а у людей, у хороших, ты в презрении. Самых приятных звуков, — похвалы себе, — ты не слышишь; самого приятного зрелища не видишь, потому что никогда не видала ни одного своего славного деяния. А кто поверит каким-нибудь словам твоим? Кто поможет тебе в какой-нибудь нужде? Кто в здравом уме решится быть в свите твоих почитателей? В молодые годы они немощны телом, в пожилые слабоумны душой; всю молодость они живут без труда, на чужой счет упитанные, а чрез старость проходят трудно: изможденные, они стыдятся своих прежних дел и тяготятся настоящими, ведь чрез радости жизни они промчались в молодости, а тягости отложили на старость.