Ксенофонт – Сократические сочинения (страница 13)

Глава 7

[О хвастовстве]

(1) Посмотрим также, не внушал ли он своим собеседникам стремления к добродетели тем, что удерживал их от хвастовства.

Он всегда говорил, что нет лучшего пути к славе, как сделаться на самом деле хорошим в том, в чем хочешь казаться хорошим. (2) Истину этого тезиса он доказывал так.

—Представим себе, — говорил он, — что надо делать человеку, который хотел бы иметь репутацию хорошего флейтиста, если он на самом деле не таков. Не следует ли ему подражать хорошим флейтистам в том, что не имеет прямого отношения к искусству? Прежде всего, так как они имеют красивые одежды и ходят в сопровождении массы слуг, то и ему надо обзавестись тем же. Далее, поскольку толпа их превозносит, следует и ему приобрести себе побольше хвалителей[71]. Но за самое дело нигде не следует браться: иначе он сейчас же окажется в смешном положении, и все увидят, что он — не только плохой флейтист, но еще и хвастун. Но, если он расходов нести будет много, а пользы получать никакой не будет, да сверх того еще будет иметь дурную репутацию, не будет ли жизнь его тяжелой, убыточной, всеми осмеянной? (3) Подобным образом вообразим себе, что случилось бы с человеком, который хотел бы казаться хорошим военачальником или рулевым, не будучи таким на самом деле. Если бы он, желая казаться способным к этой деятельности, не мог убедить в этом других, разве не было бы это для него горем, а если бы убедил, то еще большим несчастием? Ведь несомненно, что, получив назначение править рулем или командовать войском, человек неумеющий был бы причиной гибели тех, кого вовсе не хотел бы губить, а на себя навлек бы позор и горе.

(4) Точно так же, доказывал он, невыгодно считаться богатым, храбрым, сильным, не будучи таковым: к ним предъявляют требования, говорил он, превышающие их силы, и, если они не могут их исполнить, хотя считаются к тому способными, то снисхождения они не получат.

(5) Мошенником называл он немалым и того, кто получит от кого-нибудь с его согласия деньги или имущество и не возвратит этого; но величайшим мошенником называл он того, кто, на самом деле будучи ничего не стоящим человеком, сумеет всех провести, убедив в своей способности стоять во главе государства.

Вот такими разговорами, казалось мне, он удерживал своих собеседников от хвастовства.

КНИГА II

Глава 1

[Разговор с Аристиппом об умеренности. Рассказ Продика о Геракле]

(1) Еще и такой беседой, казалось мне, Сократ внушал своим друзьям желание развивать в себе умеренность в еде, питье, сладострастии, сне и выносливость в перенесении холода, жары и труда.

Узнав, что один из его собеседников в этом отношении отличается довольно большой невоздержностью, он обратился к нему с такими словами:

—Скажи мне, Аристипп[72], если бы тебе пришлось взять двоих молодых людей на воспитание, — одного воспитывать так, чтобы он умел властвовать, а другого так, чтобы он и не мечтал о власти, — как стал бы ты воспитывать каждого из них? Хочешь, рассмотрим этот вопрос, начиная с пищи, как будто с азбуки?

Аристипп отвечал:

—Да, действительно, пища — это начало воспитания, как мне кажется: нельзя и жить, если не будешь питаться.

(2) — Значит, желание вкушать пищу, когда настанет время, должно являться у них обоих?

—Да, должно, — отвечал он.

—Так вот, которого из них будем мы приучать ставить выше исполнение неотложного дела, чем удовлетворение желудка?

—Того, клянусь Зевсом, — отвечал он, — которого будем воспитывать для власти, чтобы государственные дела не оставались неисполненными во время его правления.

—Значит, — продолжал Сократ, — и когда они захотят пить, надо приучать его же переносить жажду?

—Конечно, — отвечал он.

(3) — А которого будем приучать к умеренности в сне, так чтобы он мог и поздно лечь, и рано встать, и совсем не спать в случае надобности?

—И к этому — его же, — отвечал он.

—Ну а к умеренности в наслаждениях любви, так чтобы это им не было помехой в исполнении обязанности?

—И к этому — его же, — отвечал он.

—Ну а которого будем приучать не избегать трудов, а, напротив, добровольно брать их на себя?

—И к этому — того, кого воспитываем для власти.

—Ну а которого скорее следует наставлять в науке преодоления врагов, если есть такая наука?

—Гораздо скорее, клянусь Зевсом, — того, кого воспитываем для власти, — отвечал он, — потому что без таких наук не будет никакого толку от остальных.

(4) — Значит, человек, прошедший такое воспитание, не правда ли, не так легко попадется в руки врагов, как попадаются животные? Как известно, некоторых из них соблазняет желудок: хоть они и очень пугливы, но желание поесть влечет их к приманке, и они попадаются; других ловят на питье.

—Конечно, — отвечал он.

—Не попадаются ли иные в сети из-за своей похотливости, как, например, перепела и куропатки, которые стремятся на голос самки, объятые желанием и ожиданием наслаждений любви, и забывают об опасности?

(5) Аристипп согласился и с этим.

—Так не унизительно ли для человека, как ты думаешь, если с ним случается то же, что с самыми неразумными животными? Так, например, соблазнители чужих жен проникают в женские покои, хоть и знают, что соблазнитель рискует не только понести наказание, которым грозит закон[73], но и попасть в засаду и, попавшись, подвергнуться позорному обращению. И, хотя соблазнителя ожидают такие бедствия и унижения, хотя есть много средств избавиться от любовной страсти без всякой опасности, они все-таки идут на риск: разве это не полное сумасшествие?

—И мне кажется так, — отвечал Аристипп.

(6) — Хотя самые необходимые занятия по большей части происходят под открытым небом, как, например, военные, земледельческие и многие другие, тем не менее люди в большинстве случаев не закаляют себя против холода и жары: как по-твоему, не есть ли это большое упущение?

Аристипп согласился и с этим.

—Значит, по-твоему, будущему правителю следует развивать в себе способность переносить и эти неудобства легко?

—Конечно, — отвечал он.

(7) — Значит, если людей воздержных во всем этом мы ставим в разряд годных к власти, то неспособных к воздержанию мы поставим в разряд тех, которые не должны даже мечтать о власти?

Аристипп согласился и с этим.

—Что же? Раз ты можешь указать каждому классу этих людей его место, ты уж, верно, сообразил, в который из этих классов ты имел бы право поставить себя самого?

(8) — Да, — отвечал Аристипп, — и ни в каком случае я не ставлю себя в разряд тех, которые хотят властвовать. Трудное дело — добывать для себя самого, что нужно; но лишь совершенный безумец, кажется мне, может, не довольствуясь этим, налагать на себя еще новое бремя — доставлять всем гражданам, что им нужно. Человек отказывает себе в удовлетворении многих желаний и в то же время, стоя во главе государства, подвергается наказанию в случае неисполнения всех желаний граждан: да разве это не совершенное безумие? (9) Государства считают себя вправе распоряжаться должностными лицами, как я своими слугами: как я считаю своим правом, чтобы слуги мне доставляли продукты в изобилии, а сами ничего из них не касались, так и граждане думают, что должностные лица обязаны доставлять им всякие блага в возможно большем количестве, а сами должны от всего этого отказываться. Ввиду этого тех, кто желает и сам иметь много хлопот и другим доставлять их, я воспитал бы так и поставил бы в разряд годных к власти; а уж себя-то я ставлю в разряд желающих жить как можно вольготнее и приятнее.

(10) Тогда Сократ сказал:

—Так, хочешь, рассмотрим и этот вопрос, кому живется приятнее, — властителям или подвластным?

—Хорошо, — отвечал Аристипп.

—Так вот, прежде всего, из числа известных нам народов, в Азии персы властвуют, а подвластны им сирийцы, фригийцы и лидийцы; в Европе скифы властвуют, а меоты подвластны; в Африке карфагеняне властвуют, а африканцы подвластны. Так вот, кому из них, по-твоему, приятнее живется? Или из эллинов, к которым и сам ты принадлежишь, кому, думаешь, приятнее живется, — господствующим или подчиненным?

(11) — Нет, — отвечал Аристипп, — я и в разряд рабов тоже себя не ставлю: мне кажется, есть какой-то средний путь между этими крайностями, по которому я и стараюсь идти, — путь ни через власть, ни через рабство, а через свободу, который вернее всего ведет к счастью.

(12) — Да, — сказал Сократ, — если этот путь не ведет и через людей, как не ведет он ни через власть, ни через рабство, тогда, пожалуй, в твоих словах есть доля истины; но если, живя среди людей, ты не захочешь ни властвовать, ни быть подвластным и не станешь добровольно подчиняться властителям, то, думаю, ты увидишь, как умеют сильные, ввергая слабых, как целые общины, так и каждого порознь, в скорбь, держать их в рабстве. (13) Или тебе неизвестны случаи, когда косят хлеб, посеянный другими, рубят деревья, посаженные другими, и всячески притесняют слабых, не желающих подчиняться, пока не заставят их согласиться лучше быть рабами, чем воевать с сильными? И в частном быту опять-таки, — разве ты не знаешь? — храбрые и сильные порабощают трусливых и бессильных и выжимают из них соки?

—Верно, — отвечал Аристипп. — Во избежание этого я даже не включаю себя в число граждан: я везде иностранец.

(14) Тут Сократ сказал: