Ксения W Маничевская – Исповедь Шимиан. Нить, разорвавшая вечность. Том 1 (страница 12)

Фэмеру было скучно. Соглашаясь на посещение экскурсии с «лучшим гидом этого города», он не рассчитывал попасть на тривиальную поездку с не имеющим ничего общего с реальностью рассказом. А ведь истина происхождения Цэрриэля была куда более интересной! Впрочем, «интересной» по версии Исаака. Фэмеру же она казалась скорее грустной и несправедливо забытой. Мужчина, глубоко вздохнув, поднялся со своего места и вмиг оказался подле замешкавшегося Ниццина. Фэмер взмахнул рукавом расписного халата:

– Позвольте, чары! Я слышал совсем другую историю.

Пассажиры со смешанными эмоциями покосились на Фэмера: кого-то его поведение сразу начало раздражать, но большинство было скорее радо паузе в монотонном рассказе Ниццина.

– И какую же историю слышал ты, мой друг? – натянуто улыбнулся Ниццин.

– Я слышал, – Фэмер мысленно поблагодарил Исаака за его любовь к сплетням, – что князь Цэрриэль создал вокруг себя звезду не из желания принести благородную жертву. Совсем нет! Посудите сами: нам что, так не хватает стабильных звёзд?

По салону разнёсся полный сомнения шёпот:

– И в самом деле…

– Да, действительно странно…

Фэмер расплылся в довольной улыбке от произведённого им эффекта и продолжил:

– На самом деле князь Цэрриэль принял аскезу из желания уединиться от всего мира! А мы, непроницательные глупцы, построили вокруг него один из самых больших городов Империи!

– И зачем Его Светлейшеству удаляться от светского мира? У него было всё: богатейшая семья, безупречная репутация, любимая девушка в конце концов! – вмешался не скрывающий своё недовольство Ниццин. – Я убедительно настаиваю на том, что его поступок всё-таки был благородной жертвой. А иначе, по твоей версии, у него совершенно не было мотива, мой друг.

– Всё дело в любви, – Фэмер смягчил свой тон, во время паузы оглядывая пассажиров, словно те были зрителями спектакля. – Никому не кажется странным, что герцогиня Мирра Бетельгейзе ушла к старшему брату Цэрриэля почти сразу же, как только он «принёс благородную жертву», как выражается чар Контэ?

– И что? Девушка нашла утешение в старшем брате ушедшего возлюбленного, на мой взгляд старая и всем понятная история, – с нажимом не отступал Ниццин.

– Я и мои источники информации убеждены в обратном, чар Контэ. Герцогиня Бетельгейзе состояла в тайных отношениях с князем Рапшером задолго до «жертвы» его младшего брата. Она забеременела от князя Рапшера, а потому и раскрыла правду князю Цэрриэлю, – с нечитаемым выражением лица пояснил Фэмер. – Это не история о благородном поступке, но о всем нам понятном отчаянии.

– Откуда такие подробности событий, произошедших больше сорока восьми тысяч лет назад, мой друг? – скептически заметил Ниццин.

– Да, откуда такие подробности? Звучит как сказка! – выкрикнул кто-то из пассажиров, кого явно начал раздражать этот надменный рыжеволосый выскочка.

Фэмер ненадолго замялся. Не мог же он просто так раскрыть, что ему во время обеденного перерыва рассказал это коллега-сплетник из Грёз О Контакте? В этом не было ничего противозаконного – но и ничего интригующего или хотя бы весёлого тоже.

– Да так, ничего особенного, просто обсудил это с герцогиней Бетельгейзе за чашкой чая во время своего последнего визита в Столицу, – без запинки сочинил историю Фэмер. – Левайятан – всего лишь семья, которой очень повезло.

Реакция окружающих не заставила себя долго ждать: отовсюду послышались удивлённые и неверящие восклицания. Лицо же Ниццина исказила вспышка агрессии. Казалось, Фэмер, сам того не желая, упомянул что-то неприемлемое для разума экскурсовода.

– Каждый без исключения член семьи Левайятан – великая персона, благодаря которой Империя достигла эпохи неописуемого изобилия, о котором грезили разумы на протяжении вечности! – Ниццин повысил голос, захлёбываясь возмущением. – Ими движут лишь благородные цели, они выше самого понятия «везения»!

– Я и не пытался с этим спорить, чар Контэ! – примирительно улыбнулся Фэмер. – Однако, окажи нам всем услугу, не вешай бремя героя на того, кто заслуживает покой.

Тем временем капсула вскоре прибыла в куда менее богатый и густонаселённый район Цэрриэля. Высокие, плотно стоящие друг к другу дома старого образца, отбрасывали тень на лабиринт переулков, увитых сетью труб и кабелей.

– Монастырь Светлого Сюжета Креация! – объявил об остановке Ниццин, не сводя взгляда своих разноцветных глаз с мужчины в пёстром халате. – Кажется, вам пора, мой друг.

– Спасибо за поездку, чар Контэ! – помахал рукой Фэмер, спускаясь вниз по гравитационному трапу. – И последнее!

– Слушаю, – вкрадчиво кивнул Ниццин, явно желая как можно скорее выпроводить проблемного пассажира.

– Откуда ты знаешь старую систему адресов Цэрриэля? Судя по всему, её обновили задолго до твоего рождения.

Фэмер решил спросить это не столько из любопытства, сколько из желания ещё немного позлить наглого гида, однако реакция того поселила в голове мужчины ворох тревожных мыслей:

– Всё потому, что я – лучший гид этого города! – Ниццин широко, практически «рекламно» улыбнулся; глаза его, напротив, не выражали ничего. – И должен соответствовать этому титулу даже перед древнейшими обладателями Ками.

***

– Да-да, всё идёт по плану, да… Достойные внимания? Был тут один, представился Кёром. Говорит, лично знаком с герцогиней Бетельгейзе.

Ниццин терпеливо выждал ответа собеседника на другом конце провода и хмыкнул.

– Изумительный? Хм, я не знаю Её нрав так, как вы, но… Я бы сказал да, он походит на изумительного.

***

Монастырь Светлого Сюжета Креация представлял из себя небольшое помещение, спрятанное в глубине нагромождений дверей, окон и лестниц. Переступив через порог, Фэмер услышал над головой перезвон колокольчиков. В нос ударил запах жжёного кедра – отец Фэмера часто приносил в дом подобные благовония, а потому Грёза невольно свободно выдохнул, опуская напряжённые плечи. Вместо ровного потолка в «монастыре» возвышалась пирамида, изнутри увешанная пыльными мотками оранжевой ткани. Прежде чем ступить внутрь, мужчина снял обувь и, поднявшись на небольшую ступеньку, коснулся босой ногой шершавого дерева.

– Чары! Здесь кто-нибудь есть? – негромко объявил о своём присутствии Фэмер.

В ответ где-то между свисающими шторами послышалось тихое «тшш». Медленно ступая между тканями, Фэмер то и дело натыкался на висячие колокольчики, криво сшитые куклы и множество сухих растений, собранных в ароматные бусины. Мефоне бы здесь понравилось. В середине комнаты Фэмер наконец наткнулся на обладательницу голоса. За столом с большим количеством эзотерической атрибутики и одним черепом медведя сидела неясного возраста женщина, на гладкой голове которой была набита татуировка, изображающая змея, проглатывающего свой хвост. Анфира рассказывала, что в древности такие змеи символизировали перерождение – после символ этот повсеместно упростился до обычного круга.

– Я ждала тебя, дитя, – хриплым шёпотом начала женщина, поглаживая ожерелье из пузатых бусин-шаров, вместо ткани закрывающее её тело.

– Кто-то предупредил о моём прибытии, чара? – Фэмер поначалу насторожился, однако быстро рассудил, что о его визите эту женщину могла оповестить Наф.

Женщина не изменилась в лице, её вертикальные зрачки неотрывно смотрели на гостя.

– Я всегда кого-то жду. Раз пришёл ты – значит, ждала я именно тебя.

– Хорошее начало… – вздохнул про себя Фэмер. Ему приходилось несколько раз работать с очень вдохновлёнными своими верованиями персонами, которых он глубоко внутри себя уважал. Очень глубоко внутри.

– Какой вопрос своей судьбе ты жаждешь задать? Каким бы он ни был, присаживайся, дитя, – небольшое кресло, стоящее напротив гадалки, само отодвинулось от стола, приглашая гостя сесть. Фэмер с удивлением для себя не почувствовал колебания Ками, однако заметил блестящее нечто, скрывшееся под длинной скатертью. – В ногах правды нет.

Мужчина последовал приглашению женщины и очень быстро понял, что был прав в своих догадках: вокруг его левой ноги обвилось нечто тёплое, покрытое гладкими чешуйками – нижняя часть тела гадалки, обратившаяся в змеиный хвост. Женщина, впрочем, предпочла не замечать осторожного оцепенения гостя и, повернув голову вбок, прошипела кому-то просьбу на своём родном языке. Фэмер с интересом прислушался и разобрал вполне обычную просьбу принести чай; светские переводчики, встроенные в ушные чипы, зачастую были ограничены в возможности без дополнительной настройки переводить совсем редкие и экзотические языки, но на Грёз такие технологические ограничения не распространялись.

Очень скоро из тени тканевого полога выполз ещё юный представитель расы гадалки. Его безволосая голова и лицо были покрыты толстой чешуёй, от которой он сможет освободиться только на второй десяток своей жизни. Фэмер, привыкший к работе с самыми разнообразными жителями Империи отнёсся к увиденному спокойно, лишь отметив в мыслях, что, непременно, первые пилигримы из Столицы, встретившие в одном из новых миров подобных существ, изрядно натерпелись страха. В руках змеёныш нёс поднос из благородной меди. На подносе позвякивали чашки, наполненные ароматным чаем. Гадалка поставила одну из чашек перед Фэмером и, внимательным взглядом убедившись, что посетитель сделал глоток, вновь заговорила шёпотом: