Ксения Власова – Чужой мир (страница 66)

Я робко провела пальцами по обложке дневника, раздумывая, готова ли настолько погрузиться в чужую жизнь, а затем смело открыла первую страницу.

Святые рины, я последний идиот, кретин, трус! Я оттолкнул Майю, чтобы защитить ее, и был готов к любым последствиям, но никак не ожидал, что после того, как я отказался от нее, она сама протянет мне руку помощи. Нет, не так.

Она пожертвовала всем ради меня.

В суде, когда Майя стояла за трибуной для свидетелей, гордая, смелая, готовая защищаться до последнего – живое воплощение благородной птицы, пойманной в сети, я, потеряв дар речи, смотрел на нее с восхищением и страхом, огромной змеей заползающим в душу. Она не понимала, на что шла. Если же и понимала, я не мог принять такой бесценный дар. Я совершенно не боялся смерти, но мысль о том, что я разрушу жизнь этой синеокой девушки, ставшей для меня всем, приводила в священный ужас. Я бы лучше лично кликнул палача и прекратил этот фарс, все больше переходящий в драму.

К сожалению, я не мог этого сделать, как и защитить Майю, храбро бросившую свою репутацию на растерзание толпе. Сказать, что она лжет, значило обвинить ее в клевете и тем самым подписать ей приговор: как и любое тяжкое преступление, клевета каралась смертью. У меня оказались связаны руки (и в буквальном, и в метафорическом смысле), и все, что я делал, – безмолвствовал, взывая к ринам. Я впервые просил их о помощи. Не для себя, для Майи.

А еще я злился. Злился на Майю, потому что она приняла важное решение, не посоветовавшись со мной, не посчитав нужным спросить мое мнение. В какой-то момент я понял, что она поступила так же, как и я в тот вечер, когда ушел, – решила все за нас двоих. Эта мысль больно царапнула и заставила кое о чем задуматься. Кажется, именно тогда, между лихорадочными мольбами к высшим силам, я в качестве ответного шага пообещал больше никогда не быть таким самоуверенным болваном. Клятва походила на заверенный нотариусом договор. Я до сих пор не верил, что рины существуют, но, если они где-то и были, я сомневался, что безвозмездно удостоюсь их внимания. Я принял бы любое наказание, принес какую угодно жертву, лишь бы Майя не пострадала.

Всматриваясь в бледное лицо, на котором после оглашения решения суда расцвело облегчение, я твердо решил, что не отпущу ее. Никогда. Только если она сама не попросит об этом.

И сразу в душе поселилось умиротворение, как будто миновал шторм и на прояснившемся небе взошло солнце.

Я не успел поговорить с Майей. Стоило мне только отвернуться, как ее и след простыл. Я чуть с ума не сошел от тревоги! Конечно, я надеялся, что она в безопасности (брат не мог оставить ее), но не был в этом уверен. Мысль, что ей не поздоровится, наполняла меня злостью и отчаянием.

Я навестил Ито Кейтаро, пытаясь выяснить, куда она исчезла, но все впустую. Этот сукин сын тоже оставался в неведении относительно судьбы Майи.

Я хотел быть рядом с ней. Я нуждался в ней, как рыба в воде, и стремился к ней с отчаянием заплутавшего в ночи корабля, капитан которого рассмотрел неясный свет маяка среди гулкой темноты.

Мама и сестра, видя мое состояние (подозреваю, я выглядел как сумасшедший), сочувственно вздыхали по углам, и это тоже нервировало. Лиа, впервые назвав Майю по имени, а не бросив пренебрежительное «землянка», призналась, что была не права, и пообещала попросить прощения при личной встрече. Ее слова не вызвали отклика: в любой другой момент я бы порадовался, что сестра образумилась, но сейчас я был как смерзшийся кусок снега – не чувствовал вообще ничего.

Мама тоже внесла свою лепту. Она вытащила из шкафа семейную реликвию – керамическую цветочную вазу, и протянула мне. Это молчаливое согласие на наш брак подействовало, как удар тока по телу. Я стал действовать еще наглее. Наверное, просто понял, что терять мне уже нечего.

Как оказалось, абсолютно все утрачивает смысл, если любимого человека нет рядом.

Я еще раз пролистала записи от начала и до конца. Самые первые я деликатно не стала читать, открыв ту часть, где Дайс делился впечатлениями о встречах со мной. С каждой перевернутой страницей сердце трепетало все сильнее, дыхание то учащалось, то замедлялось, а уголки глаз периодически пощипывало от непролитых слез.

Дайс оказался передо мной как на ладони – честный, искренний, отзывчивый, по-своему упрямый и принципиальный, безрассудно смелый, удивительно мужественный и… беззаветно любящий.

Его чувства, с трудом облаченные в слова, разбудили во мне что-то светлое, какую-то незнакомую часть меня, готовую не только дарить любовь, но и принимать ее.

Он как будто сделал меня взрослее, мудрее.

Я поняла, что не откажусь от Дайса. Пусть это принесет нам обоим лишь беды – все равно. Я нашла свое солнце и больше не желала плутать в ночи. Он был нужен мне, а я – ему.

А с условностями, придуманными глупой человеческой моралью, мы как-нибудь справимся.

Я бережно отложила дневник, спустила ноги на пол и неслышно прокралась на кухню. Дайс стоял возле распахнутого окна, спиной ко мне. Его лопатки были напряженно сведены.

Я обхватила его за пояс и уткнулась носом в плечо. Он едва уловимо вздрогнул и повернулся в моих объятиях.

– Это был рискованный ход, – попыталась пошутить я. – Я имею в виду дневник. Но он сработал.

Дайс расслабился, из его глаз медленно ушла отчужденность.

– Это значит «да»?

Я кивнула.

– Да. Теперь я знаю, что ты женишься на мне не из чувства долга или вины.

Дайс ошарашенно заморгал.

– А что, были такие мысли?

– Ну, всякое бывает… – неопределенно протянула я и чуть не добавила: «Кто вас, мужчин, разберет?» – но вовремя передумала. Съязвить я еще успею, а вот испортить такой страстный поцелуй подколками было бы чистой воды кощунством.

– Глупая… – выдохнул Дайс, отстраняясь от меня и разрывая объятие. – Я не настолько благороден, чтобы связывать свою судьбу с кем-то из жалости. Даже с тобой.

В его глазах лукаво вспыхнули золотистые искры, и я рассмеялась. Взъерошив ему волосы, я прижалась к его груди, спрятала на ней лицо, ощущая губами жесткость и теплоту его кожи, и почувствовала себя совершенно счастливой.

– Кажется, я вовремя.

От звука знакомого голоса я подпрыгнула и дернулась, пытаясь освободиться из плена рук Дайса, но тот меня не пустил. Чуть задвинул за спину, шагнул вперед и теперь, склонив голову, с интересом изучал незваного гостя.

В дверях стоял Алекс и, расстегнув тонкое серое пальто, взирал на нас с легкой насмешкой. Заметив мой взгляд, подозреваю, полностью лишенный смущения, зато наполненный ярым неудовольствием от столь наглого визита, братец шутливо поднял руки вверх.

– Ладно-ладно, я все понял. Майя, почему бы нам не поговорить?

Я чуть склонила голову, задумчиво куснула губу и кивнула. Необходимость в разговоре давно назрела. Так почему бы не сейчас? Да, это было неожиданно, но, зная Алекса, я давно перестала удивляться его необъяснимым, как иногда казалось, лишенным логики поступкам.

Губ Алекса коснулась мимолетная улыбка. Он, скинув пальто, вошел на кухню и заговорил на цинфийском. Достаточно бегло, хоть и с некоторыми огрехами в произношении.

– Позвольте представиться: Алекс Данишевский – брат Майи. А вы, полагаю, Дайсаке Акано?

Дайс согласно качнул головой и склонился в привычном приветствии, на которое Алекс ответил весьма изящным поклоном. Я же не смогла удержаться и фыркнула. Именем моего друга Алекс интересовался для галочки. Не думаю, что он упустил возможность ознакомиться с материалами дела Дайса (а такое наверняка имелось), так что теперь просто отдавал дань вежливости, не выставляя свою осведомленность напоказ.

Стоп. Я моргнула и ошарашенно воззрилась на Алекса:

– Ты говоришь на цинфийском?

– Разве я когда-нибудь утверждал обратное? – пожал плечами братец.

– Нет, – раздосадованно ответила я. – Но и свои способности к языкам тоже ни разу не афишировал.

– Это потому, что они ниже твоих. – Алекс остановился на середине небольшой кухни и теперь с сомнением глядел на два грубых табурета, задвинутых под стол. – Не люблю чувствовать себя проигравшим.

Я так и застыла с открытым ртом: братец нечасто делал мне комплименты. Дайс молча перевел взгляд с меня на Алекса, оценивая ситуацию и примеряясь к ней.

Алекс определился и, великодушно указав рукой на, очевидно, не внушающую ему доверия мебель, гостеприимно предложил:

– Присаживайтесь.

Сам же он, деликатно подвинув нас, оперся на подоконник. Постоял так немного и, подумав, уселся на него. Чуть подавшись вперед, он скрестил ноги в лодыжках и руки на груди и терпеливо покосился на нас, дожидаясь, пока мы тоже устроимся поудобнее.

Дайс выдвинул табуреты, и я оседлала один из них, скрывая за резкими движениями собственную нерешительность. Я старалась выглядеть независимой и немного равнодушной, но все равно невольно жалась к Дайсу. Ничего не могла поделать: в присутствии брата у меня никогда не получалось скрывать эмоции.

Дайс, уловивший исходящее от меня волнение, нашел мою ладонь и крепко сжал ее, сплетая наши пальцы. Стало легче.

– Ты без приглашения, так что извиняться за внешний вид не буду, – провокационно начала я и все равно рефлекторно поправила халат на груди.

Алекс сделал вид, что не заметил этого жеста.

– Думаю, вполне обоснованное заявление, – согласился он.