Ксения Власова – Чужой мир (страница 47)
– По статистике…
– Как бы ты поступил на ее месте?! – Я просто захлебывалась. Злость, боль, обида и непонимание душили, вырываясь наружу беззвучными слезами.
– Я бы не предал друга. По статистике заложников не возвращают в девяносто девяти процентах случаев. На тот момент, когда эрийцы связались с Лиди, Макс был уже мертв. Она ничем не могла ему помочь, но в ее силах было навредить тебе.
– Ты просто бездушная машина… – Я не слушала Алекса, в ушах звенела его фраза о статистике. – Все время подсчитываешь вероятности! Кто, кроме тебя, станет думать о статистике в момент, когда близкому человеку плохо?
– Любой разумный индивид, – отбрил Алекс. – Майя, успокойся и постарайся понять…
– Ненавижу! – Меня уже трясло. – Ты отпустил ее, отправил на верную смерть…
– Да! – сорвался Алекс. – И знаешь почему? Потому что идет война. Я не могу покрывать предателей, пусть даже тех, кто совершил преступление по глупости. Сейчас не время для всепрощения. Мои люди должны знать, что верность поощряется, а трусость наказывается. Все просто, понимаешь?
Я хватала ртом воздух, легкие разрывало. Наверное, именно так ощущают себя рыбы, лишенные родной среды.
Перед внутренним взором стояла Лиди. Веселая, искрометная, неунывающая. В карих глазах сверкает ирония, каштановая челка падает на лоб, большой рот кривится – она сдерживает смех. Она часто смеялась. Говорила, что пока улыбаться не запретят законом, она будет это делать.
Лиди…
Неунывающая девочка, похожая на пони, с которой я дружила почти десять лет. Девочка, ставшая мне сестрой. Девочка, всегда принимавшая мою сторону.
Лиди…
– Я ненавижу тебя, Алекс. – Меня еще продолжало трясти, но слез больше не было. Голос почти не дрожал. – Тебя, твою политику, твои игры и непонятные мне законы морали.
– Майя…
– Не хочу больше иметь ничего общего с тобой. Никогда не прощу тебя.
– Майя!
Я нажала на отбой и с силой запустила нетбуком в стену. Тот, жалобно звякнул, впечатался в препятствие, но, кажется, остался цел. Вещи Алекса, видимо, перенимали манеру поведения хозяина – выживали при любых обстоятельствах.
В отличие от обычных людей…
Я опустилась на пол и свернулась в позу эмбриона. Тело сотрясала дрожь, но это было неважно. Крепко зажмурившись, я уткнулась лицом в коленки и просто ждала. Ждала, когда режущая боль отступит. Я знала, придется набраться терпения, но рано или поздно станет легче.
Хотя бы настолько, чтобы вдох не казался глотком расплавленного олова.
Я, следуя рекомендациям врача, провела в постели два дня. Боль в ноге отпустила быстро, но сил встать все равно не было – душевные раны затягивались гораздо хуже телесных. Как ребенок, захлебывающийся в собственном крике, я полностью погрузилась в то глухое одиночество, называемое пустотой, и даже нашла в нем какое-то изматывающее удовольствие. В таком состоянии чувство потери не грызло, а лишь покусывало: с ним можно было ужиться.
Я ходила как сомнамбула и при возможности старалась обходиться без слов. Кажется, Ито выдохнул с облегчением: наш с ним разговор отложился на неопределенный срок. Ни на секунду не выпадая из роли, он деликатно не стал утомлять меня своим присутствием, но при этом не забывал звонить Айю три раза в день и узнавать о моем состоянии. Это не ускользнуло от внимания, но абсолютно не задело сердца: так же, как и корзинки с фруктами, букеты цветов и визиты врача, организованные, несомненно, им же. Я не отказалась от намерения поговорить с Ито и расставить все точки над «i», но решила немного подождать. С Ито нельзя было действовать спонтанно, а при попытке анализа мозг просто отключался: воспоминания, всплывающие в памяти, неизменно вызывали его перезагрузку.
Краем сознания я отмечала, что Айю ни на минуту не отходила от меня. Передвигаясь на цыпочках, она охраняла мой сон, пичкала едой, как самая терпеливая сиделка, и не пыталась завести никаких душеспасительных бесед, за что я была особенно благодарна. Любые утешения сейчас казались слишком фальшивыми и несвоевременными.
На третье утро я неохотно сползла с кровати и подошла к окну. Вгляделась в яркое летнее небо, которое солнце пронзило своими лучами, и поняла, что пора вытягивать себя из этого болота. Лиди бы не хотела видеть меня сломленной.
Я распахнула дверь спальни и позвала Айю. Надо было видеть ее реакцию, когда я сказала, что мы едем на студию: удивление, растерянность, восхищение, радость – калейдоскоп чувств вспыхнул, как фейерверк, запущенный темной холодной ночью. И неожиданно мне стало немного легче. Я не знала наверняка, искренне ли относится ко мне Айю или же я для нее лишь работа, но почему-то мне казалось, что я для нее значу чуть больше, чем просто задание.
Правда, возможно, ее трепет объяснялся тем, что я – ее первое задание, но мне не хотелось об этом думать.
Я позволила Айю выбрать мне наряд и послушно залезла в узкое, длинное темно-синее платье без рукавов с немного расклешенным книзу подолом. Накинула сверху джинсовую куртку, распустила волосы и предоставила лицо в полное распоряжение Айю. Когда час спустя я в сопровождении новой охраны (видимо, людьми Ито) вышла из номера, то ни за что бы не узнала в красивой, холодной девушке себя. Оно и к лучшему: ни видеть, ни слышать себя сейчас я не могла.
В студию вошла невозмутимо, привычно покачивая стаканчиком с кофе, и приподняла брови под темными круглыми очками – творческий процесс сопровождался небывалой суматохой, граничащей с паникой. На площадке никогда не царило спокойное умиротворение, но степень хаоса говорила, что в этот раз случилось что-то из ряда вон выходящее.
– А-а-а! Госпожа Майя Данишевская… – Игибо Майс вытер пот со лба концом пестрого шелкового платка и небрежно повязал его на шею. Уставший и нервный, он не сразу поприветствовал меня поклоном, но быстро спохватился и коротко извинился за заминку.
– Все в порядке, – отмахнулась я и перешла к сути: – Что тут происходит?
Игибо Майс злобно фыркнул в сторону одного из костюмеров, так что бедняжка испуганно подскочил и поторопился убраться с недовольных очей начальства подальше. Возившийся с аппаратурой осветитель предусмотрительно замер, изобразив необычный предмет интерьера – видимо, спародировал домашнюю пальму в горшке, а вот оператор, настраивавший камеру, замешкался, за что получил в спину ободряющую угрозу увольнения и спонтанный анализ его родственных связей. Лишь после этого Игибо Майс повернулся ко мне и раздраженно объяснил:
– План съемок полетел к злобным ринам! Мы отстаем от графика. Пришлось менять очередность сцен. Сейчас будем снимать разговор главной героини с отцом.
– А как же финальное прощание героев?
– Снимем завтра, когда Дайсаке Акано (неразборчивое ругательство) выйдет на работу.
Сердце встрепенулось пойманной в силки птицей. Впервые за два дня волнение кольнуло тело и пробежало на спине мурашками.
– А что случилось с Дайсаке Акано? – Губы слушаются, уже хорошо. Возможно, говорю не так четко, потому что Айю пришлось переспросить, прежде чем перевести, но это уже мелочи.
– Заболел! – Игибо Майс выплюнул это слово, как дракон, фыркающий огнем. Разве что дым из ноздрей не пошел. Впрочем, возможно, это дело поправимое…
В легких сразу появился воздух. Надо же, даже не поняла, что все это время стояла, затаив дыхание. Заболел. Ничего страшного, все болеют.
Кажется, я сказала последнюю фразу вслух, причем на цинфийском, потому что Игибо Майс снова гневно содрал с шеи платок. Я непроизвольно шагнула назад. Было ощущение, что этим платком меня сейчас попытаются задушить. Но нет. Скомканный шелк вновь оказался водружен на прежнее место – на покрывшуюся красными пятнами шею режиссера.
– Госпожа Майя Данишевская, – с вежливостью, граничащей с издевкой, проговорил Игибо Майс. – Болеть можете позволить себе вы. Или ваша многоуважаемая помощница. Возможно, даже с температурой и соплями свалится кто-то из вашей охраны. Но мои актеры не болеют! Болеть они могут после окончания съемок столько, сколько их душе угодно. Даже если им захочется умереть, я не буду протестовать, но только
Мы с Айю переглянулись. На ее лице я прочла то же желание поскорее смыться от разгневанного режиссера, что испытывала сама.
– Не разделяю вашу позицию, но понимаю ее, – осторожно сказала я и быстро ретировалась под предлогом неотложных дел.
– Разве мы не будем присутствовать на съемках? – удивилась Айю, когда я потащила ее к выходу.
– Нет, не сегодня, – пробормотала я, раздумывая о том, как незаметно обойти журналистов на выходе.
– У нас другие планы?
– Угу. Навестим Дайсаке Акано. – Я не хотела в этом признаваться, но при мысли, что Дайс заболел, мне становилось неспокойно. Хотелось убедиться, что это действительно обычная простуда, а не что-то серьезное.
– Это не понравится Ито Кейтаро…
– Верно. – Я остановилась и посмотрела на Айю. Слова прозвучали жестко, но иначе было нельзя. Мне надоело ходить вокруг да около. – Слушай, я знаю, что ты выполняешь поручение отца и приглядываешь за мной. Также понимаю, что у моего брата с твоим отцом какая-то договоренность и к этому славному дуэту недавно присоединился еще и Ито. Не знаю, какие планы у этой троицы, но пешкой быть не хочу. Понимаешь?