Ксения У-Го – Путь к исцелению. Ты больше не одна (страница 1)
Ксения У-Го
Путь к исцелению. Ты больше не одна
Глава 1
Четверг кончился ровно в семь вечера – секунда в секунду, как отрезало.
Рита подняла голову от монитора и несколько секунд просто сидела неподвижно, глядя в одну точку. Экран погас, оставив после себя темный прямоугольник, в котором отражался пустой офис. Глаза саднило – она терла их так часто за последний час, что кожа вокруг покраснела и стала сухой, как пергамент.
Офис дышал усталостью.
Днем здесь всегда шумно: гудят принтеры, звенят телефоны, кто-то смеется в курилке, кто-то спорит в переговорной. Но к вечеру пространство будто выдыхает. Лампы дневного света гудят ровно и монотонно, отбрасывая на столы мертвенно-бледные пятна. В углу, у окна, чей-то забытый цветок давно поник – его не поливали, наверное, с прошлой пятницы. Листья обвисли, как тряпки, и в этом было что-то безнадежно-осеннее.
Рита медленно провела ладонью по затылку. Шея затекла – она сидела в одной позе почти четыре часа, впившись глазами в макет, который этот придурок из отдела рекламы заставил переделывать в третий раз.
«Сделайте поярче».
Она сжала пальцы в кулак, вспоминая его голос. Спокойный, уверенный, будто он имеет право решать, что такое «ярче». Что значит «поярче», кретин? Я тебе не художник в шапито.
Она разжала кулак и посмотрела на ладонь. Ногти оставили на коже белые полумесяцы.
На столе – идеальный порядок. Так было всегда. Рита не выносила хаоса. Когда вокруг разбросаны бумаги, в голове тоже начинает мести. Поэтому перед уходом она всегда раскладывала всё по местам: ручки в стаканчик, стикеры в лоток, папки в стопку. Единственное, что выбивалось из этой стерильной геометрии, – листок с правками, который она сжимала в руке последние полчаса. Красная паста, зачеркивания, стрелки, приписки на полях. Она посмотрела на него, хотела разорвать, но передумала. Сунула в ящик стола. Завтра. Всё завтра.
Она встала. Ноги затекли – под колготками чувствовался легкий отек, пальцы в туфлях будто распухли. Она сделала несколько шагов по проходу между столами, разминая ступни.
В дальнем углу кто-то всё еще говорил по телефону. Голос был приглушенным, усталым, мужским. Обрывки фраз долетали до нее сквозь гул кондиционера – этот кондиционер никто не мог починить уже полгода, и теперь он просто гудел, не охлаждая, не нагревая, только напоминая о себе, как занудный сосед.
Рита накинула пальто, взяла сумку. Кружка с остатками кофе так и осталась стоять на столе – темная жижа на дне, разводы на эмали. Она посмотрела на нее, подумала: «Надо бы помыть», – и махнула рукой. Утром. Всё утром.
В лифт она не стала ждать. Нажала кнопку, подождала секунд тридцать, увидела, что он застрял на пятом, и пошла пешком.
Лестница пахла сыростью и цементной пылью. Стены были выкрашены в тот унылый серо-зеленый, который почему-то обожают во всех бюджетных учреждениях страны. Перила холодные, в мелкой пыли, которую никто никогда не вытирает. Шаги звучали гулко, разносились эхом, будто за ней кто-то шел.
Рита спускалась медленно, держась за перила, и думала о том, что ждет ее дома.
Пустой холодильник. Она опять не зашла в магазин. Молчаливые стены. Телевизор, который она включит для фона, чтобы не слышать тишину. Диван, на котором она заснет под какую-нибудь глупую передачу, потому что в постели слишком просторно и слишком тихо.
Нормально, – сказала она себе. – Ты привыкла.
На первом этаже она толкнула тяжелую дверь – и холод ударил в лицо так резко, будто ждал ее там всё это время.
***
– Наконец-то этот день закончился… – пробормотала Рита, выходя из здания редакции.
Тяжёлая стеклянная дверь с тихим стоном закрылась за её спиной, отрезая шум офиса и запах бумаги с кофе. Вечер уже успел укутать улицу синими сумерками, и холодный воздух ударил в лицо неожиданно резко – не просто холодно, а промозгло, глубоко, до костей. Но после духоты лестницы это было почти наслаждением.
Рита глубоко вдохнула, чувствуя, как легкие наполняются чем-то живым. Плотнее запахнула пальто и подняла воротник – ветер сегодня был особенно настойчивым, словно решил проверить её на прочность.
Он тянул за волосы, забирался под шарф, цеплялся за подол пальто и заставлял ускорять шаг. Но сегодня Рите не хотелось торопиться. Внутри было странное чувство – не усталость, не облегчение, а что-то между. День был длинным, тяжёлым, с бесконечными правками, звонками и раздражающими мелочами, но теперь всё это осталось там, за стеклянной дверью.
Она пошла не к остановке, а в другую сторону – туда, где улица становилась тише, где витрины магазинов уже зажгли тёплый свет и прохожих было меньше. Ей хотелось продлить этот момент между работой и домом. Между «надо» и «можно не надо».
Витрина продуктового светилась желтым. Рита замедлила шаг, разглядывая пирамиды апельсинов, коробки конфет, яркие этикетки. За стеклом женщина в фартуке раскладывала выпечку – свежие круассаны, ещё тёплые, наверное, пахнут маслом. Рита представила этот запах и поняла, что голодна. Но заходить не стала. Потом.
Она шла медленно, почти нарочно растягивая дорогу. Под ногами шуршал песок, принесённый ветром с дороги, смешанный с мелкими камешками и окурками. Где-то вдалеке хлопнула дверь метро – этот звук прозвучал глухо, будто ватный.
И вдруг – вспышка.
Тот же звук, та же хлопающая дверь, но пятнадцать лет назад. Они с Женькой бегут на последнюю электричку, опаздывают, смеются так, что невозможно дышать. Зима, мороз, пар изо рта, он тащит её за руку, кричит: «Быстрее, Ритка, быстрее, мы не успеем!», а она спотыкается, падает в сугроб, и он падает рядом, и они сидят в снегу, оба мокрые, и хохочут до слез.
А потом он покупает ей горячий чай в бумажном стаканчике. Всегда покупал. Говорил: «У тебя вечно руки ледяные, как у лягушки».
Рита улыбнулась своим мыслям и пошла дальше.
Фары машин скользили по мокрому асфальту – днём был дождь, и теперь лужи отражали огни, дрожали, расплывались. Шины шуршали влажно, мягко. От ларька на углу тянуло шаурмой и жареным луком – запах тошнотворный, но до того знакомый, городской, что от него почему-то становилось спокойнее.
Мимо прошла женщина с тяжелыми сумками. Пакеты тянули ей руки, она шла, чуть ссутулившись, и смотрела под ноги. За ней – двое подростков, парень и девушка. Девушка смеялась, запрокинув голову, и в свете фонаря блеснули ее зубы, молодые, белые. Парень что-то говорил в телефон, но одной рукой обнимал ее за талию.
Рита отвела взгляд.
У всех всё просто, – подумала она. – Или только кажется?
Она достала из кармана резинку и, не останавливаясь, собрала волосы в хвост. Пальцы мерзли, несмотря на перчатки. Она подышала на них, потерла друг о друга и сунула обратно в карманы.
Мысли сами собой вернулись к Насте.
Настя – это единственное, что у неё осталось по-настоящему ценного. Если бы не она, Рита давно превратилась бы в соль. В стоячую лужу. В тишину, в которой никто не отзывается.
Они выжили вдвоем. В интернате, где чужие стены пахнут казенным мылом и страхом. Где по ночам хочется плакать, но нельзя, потому что если Настя услышит – она тоже заплачет. Поэтому Рита научилась молчать. Сжимать зубы и молчать.
Но с ней я еще могу двигаться, – подумала Рита. – Ради нее стоит держаться.
Она подняла голову и увидела машину.
Чёрная, знакомая до последней царапины на бампере. Эта царапина появилась пять лет назад, когда они с Женькой учились кататься на этой машине. Он купил её подержанную, гордый, счастливый, и в первый же день они въехали в столб на парковке. Не сильно, но царапина осталась. Женька тогда сказал: «Это память. Первая любовь».
Рядом с машиной – фигура, оживлённо разговаривающая с кем-то внутри салона.
Сердце на секунду замерло.
Неужели?
Рита прищурилась, вглядываясь сквозь полумрак. Свет фонаря упал на плечи, на профиль, и она узнала.
– Женька… – выдохнула она.
Плечи расслабились сами собой. Напряжение, которое держало её весь день – в шее, в челюсти, в сжатых кулаках, – вдруг отпустило. Она даже не замечала его, пока оно не исчезло.
Рита улыбнулась так, как улыбалась немногим: без осторожности, без маски, без внутренней проверки. Эта улыбка рождалась сама – изнутри, из того места, где ещё жила та девчонка, которая падала в сугробы и пила чай из бумажных стаканчиков.
Она ускорила шаг. Почти побежала.
– Женька! – окликнула она его уже вслух.
Он обернулся – и в его лице сразу появилось что-то домашнее, родное. Та самая улыбка, которую она помнила с Академии. Немного дурацкая, открытая, тёплая.
– О, привет, красавица!
Через секунду они уже обнимались.
Рита уткнулась носом в его куртку и вдохнула. Запах мороза, его парфюм – тот же, что и десять лет назад, какой-то свежий, цитрусовый – и что-то ещё, неуловимо родное. Его руки на спине – крепкие, уверенные. Он обнимал не для галочки, не потому что так надо, а по-настоящему. Так обнимают людей, которых не боятся потерять.
– Господи, – прошептала она ему в плечо. – Как же я соскучилась.
Он отстранился, взял её лицо в ладони и придирчиво осмотрел с головы до ног.
– Ну всё, глаз от тебя не оторвать. Как всегда шикарно выглядишь.
– Да ладно тебе, хитрюга, – рассмеялась она и шутливо толкнула его в грудь. – Ты меня ждёшь?
– А как же! Мы только сегодня приехали, а Настя уже срочно требует твоего присутствия. Ей жизненно необходимо посплетничать.