Ксения У-Го – Путь к исцелению. Ты больше не одна (страница 3)

– Я так и думала.

– Его это только раззадорило. Он не привык, что при виде него не падают в обморок.

Настя вздохнула и прошла на кухню. Женька за ней.

– После всего, что Рита пережила, она вряд ли посмотрит на такого, – сказала она задумчиво, помешивая что-то в кастрюле.

Женька подошел сзади, обнял за талию.

– Ну, он не совсем плох…

– Он кобелина, – Настя усмехнулась, но без злости. – Добрая, но кобелина.

– Я надеялся, что они просто найдут общий язык, – вздохнул Женька. – Но, чувствую, нас ждёт шоу.

– Запасаться попкорном?

– Именно.

Они рассмеялись. Настя выключила плиту, повернулась к нему и вдруг стала серьёзной.

– Я переживаю, как мы им скажем, что решили пожениться.

Женька взял её лицо в ладони. Такое родное, такое любимое. Чуть тронул большим пальцем ямочку на щеке.

– Они скажут: «Наконец-то».

Она улыбнулась – той самой улыбкой, из-за которой он влюбился в неё пять лет назад.

– Тогда всё точно будет хорошо.

Он поцеловал её – долго, нежно, забывая обо всём на свете.

А где-то в ночном городе, в потоках машин и огней, Рита шла домой, считая шаги, и думала о том, что день всё-таки закончился не так уж плохо.

Глава 2

Завернув за угол, Рита сбавила шаг.

Шум проезжей части остался позади – сначала просто приглушился, а потом и вовсе растаял, будто его отрезало невидимой стеной. Улица стала тише, словно город вдруг сделал вдох и замер, проверяя, не слишком ли громко дышал всё это время.

Фонари только начинали загораться – один за другим, неуверенно, как будто проверяли, достаточно ли темно. Между кругами света оставались тёмные пятна, провалы, в которых вечер казался особенно густым, почти осязаемым. Под ногами шуршал песок, принесённый ветром с дороги, смешанный с мелкими камешками и чьими-то окурками.

Рита шла медленно, почти нарочно растягивая дорогу домой. Каблуки стучали по асфальту ровно, размеренно – цок-цок-цок, как метроном.

Настроение неожиданно стало легче. Мысли, которые весь день метались и путались, наконец начали выстраиваться в спокойные цепочки. Дыхание выровнялось, плечи понемногу расслабились.

Вечер обещал быть тёплым. Не по температуре – по ощущению.

Где-то за открытой форточкой запахло жареной картошкой – чей-то поздний ужин, домашний, уютный. Рита втянула носом воздух и вдруг, без всякой причины, вспомнила бабушкин дом.

Тот самый, куда их с Настей привезли после смерти родителей. Маленький, деревянный, с покосившимся крыльцом и геранью на подоконниках. Бабушка всегда жарила картошку с луком в чугунной сковороде – пахло на всю улицу. Они втроём сидели за столом, накрытым старой клеёнкой в цветочек, и бабушка говорила: «Ешьте, девоньки, ешьте. Силы вам понадобятся. Жизнь – она долгая».

Жизнь – она долгая…

Рита сглотнула комок в горле.

Из открытого окна второго этажа донеслась музыка – старая, ещё на кассетах, «Земляне» кажется. Кто-то подпевал фальшиво, но с душой. Рита невольно улыбнулась.

Она шла и собирала этот вечер по кусочкам: запахи, звуки, огни в окнах, силуэты за шторами. Чужая жизнь текла параллельно, тёплая, настоящая, и от этого внутри становилось спокойнее.

Впереди показался её дом.

Рита сбавила шаг ещё сильнее – почти остановилась. Не хотелось заходить. Там, за дверью, её ждала тишина. А здесь, на улице, была жизнь.

Ладно, – подумала она. – Ещё пять минут. Самых медленных пять минут в моей жизни.

Она достала телефон, посмотрела на экран. Сообщений нет. Ни от кого.

Ну и хорошо, – соврала она себе. – Значит, никто не дёргает.

Но в груди всё равно кольнуло.

***

С Настей они были близки. Не просто подруги – они были семьёй.

Настоящей, выстраданной, сложенной не из крови, а из общей боли и общей привычки держаться друг за друга.

Родных у них не осталось ещё в детстве. Они рано стали сиротами – и это слово всегда звучало для Риты как приговор, который она не заслужила. Их не усыновили, не забрали добрые люди. Их отправили в интернат.

Рита помнила тот день, как будто это было вчера.

Серое здание с облупившейся краской. Высокий забор, за которым росли старые тополя. Запах хлорки и казённого мыла, въевшийся в стены так глубоко, что, казалось, сам воздух здесь был пропитан им насквозь. Узкие коридоры, где эхо шагов звучало глухо, будто кралось.

Их привели в спальню – длинную комнату с рядами железных кроватей, заправленных серыми одеялами. На тумбочках – ничего лишнего. Ни игрушек, ни книжек, ни фотографий. Только кружка и ложка.

Настя тогда заплакала. Тихо, почти беззвучно, только плечи вздрагивали. Рита обняла её и прошептала на ухо:

– Не плачь. Я рядом. Мы справимся.

Ей было восемь лет.

В первую же ночь Рита не могла уснуть. Кровать была жёсткой, матрас продавленным, одеяло колючим. Где-то в соседней комнате плакала новенькая девочка – захлёбывалась слезами, не могла остановиться. Воспитательница цыкнула на неё, и та затихла, но всхлипы ещё долго разрывали тишину.

Рита лежала, глядя в потолок, и считала трещины на побелке. Рядом зашевелилась Настя.

– Ты не спишь? – шепнула она.

– Нет.

Настя перелезла к ней под одеяло. Кровать жалобно скрипнула, но никто не проснулся.

– Мне страшно, – прошептала Настя, прижимаясь к сестре.

– Я знаю. Мне тоже.

Они лежали, обнявшись, грея друг друга своим детским теплом, и это стало их ритуалом на много лет вперёд. Ночью, когда становилось невыносимо, они забирались в одну кровать и молчали. Иногда разговаривали шёпотом. Иногда просто слушали дыхание друг друга.

Мы выжили только потому, что были вдвоём, – думала Рита сейчас, идя по вечерней улице. – Если бы не она, я бы давно озверела. Или сломалась.

Они были разными – как огонь и вода, как спичка и свеча.

Рита – рыжеволосая, стройная, миниатюрная, с взрывным характером и острым языком. Та, кто не умел молчать, если больно. Та, кто всегда шёл первым в бой. В интернате её боялись даже старшеклассники. Не потому что она была сильной – потому что она была отчаянной. За Настю – убила бы.

Настя – тоже невысокая, но светлая, мягкая, будто созданная для уюта и спокойствия. Она умела ждать, терпеть, слушать. Умела делать так, чтобы рядом с ней становилось тише внутри. В интернате она выбрала другую стратегию – быть незаметной, удобной, не привлекать внимания. Но внутри у неё был тот же стержень, что у Риты. Просто она прятала его под мягкостью.

Именно в этом они и находили равновесие.

Одна – вспыхивала, другая – согревала.

Иногда Рите казалось, что если бы не Настя, она давно бы ожесточилась окончательно. Превратилась бы в комок нервов и злости. Но Настя каждый раз вытаскивала её из этого состояния – одним своим присутствием, одной своей улыбкой.

Как ты там, сестрёнка? – подумала Рита. – Скучаю. Скоро увидимся.

Воспоминания накатывали волнами, и Рита не сопротивлялась. Она позволяла себе плыть по ним, как по тёплой воде.

Бабушка.