Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 9)

«А ведь ты на многое способен окажешься, если лениться не будешь», – прозвучал у него в голове серебристый голосок. Гинтаре, она ведь именно так сказала тогда? А ещё велела ему учиться управлять изумрудом и уверяла, что он сможет.

Андрюс сжал перстень в кулаке. Пока что тот принёс ему и близким одно лишь горе – стоит ли вообще ждать добра от ведьмина дара? Зачем она отдала ему свой изумруд, для чего позволила узнать завораживающую силу камня?

Тилус внимательно вглядывался в лицо хозяина, затем ткнулся носом в его сжатый кулак – точно советуя не выбрасывать ведьмовское сокровище.

– Пане Гинтаре могла ответить на мои вопросы, – сказал ему Андрюс. – А вот теперь как быть? И оставаться тут нельзя, и уехать, ничего не зная, страшно! Свидимся ли мы с ней ещё?

Он спохватился и поискал глазами ужа, однако тот исчез, точно и не было. Или показалось? Означало ли это, что Гинтаре ещё придёт к нему, когда будет нужно?

Тилус нетерпеливо мяукнул, словно призывая хозяина к действию, и решительно вспрыгнул ему на плечо: «Мол, пора в путь, что-то засиделись мы!» Андрюс глубоко вздохнул и решительно надел кольцо на палец. По крайней мере хоть что-то доброе сделано было с помощью ведьмина изумруда, ведь без него Тилуса разорвали бы собаки, как пить дать.

– Ради тебя только не бросаю перстень, – сказал котёнку Андрюс. – Хотя мне и родным пока от него только горе довелось принять.

Но он и сам чувствовал, что не смог бы избавиться от подарка вот так просто – камень был уже намертво связан с его жизнью, и легко расстаться с ним не получится.

В соседнем городке, в ювелирной лавке Андрюс и Ядвига, не торгуясь, взяли предложенные деньги за один из маленьких изумрудов, подобранных у дома Агне. Ещё один драгоценный камешек Андрюс без лишних слов отдал святому отцу. Всё же тот не захлопнул двери перед носом погорельцев, а когда Андрюс вернулся, то даже растрогался, видя свою семью и ксёндза, погружёнными в совместную молитву. Всего камешков в его кармане осталось три – из тех пяти, что лежали в мёртвой руке жены мясника, прочие же он и подбирать не стал. Семью прокормить пока хватит, добраться до Смоленска тоже, а наживаться за ведьмин счёт – дело последнее.

Памятуя о судьбе семьи мясника, Ядвига сперва даже подумать страшилась, что кто-то ещё дотронется до этих камней. Андрюс её успокоил – хотя он и не понимал пока всей природы ведьмовских подарков, однако твёрдо уверился: ему камни ничего плохого не сделают. Тем, кому он, Андрюс, добровольно их отдаст – тоже. Значит, можно было ничего не опасаться и спокойно трогаться в далёкий путь.

За маленьким окошком мастерской шумел большой город, к которому оказалось нелегко привыкнуть. Были тут и крепостные стены со рвами, и множество храмов, и высокое здание городской ратуши. После родного городка, крошечного и сонного, Смоленск казался Андрюсу громким, суетливым, вечно куда-то стремящимся… Более полугода прошло с их приезда, а он всё ещё пугался толпы, огромного количества незнакомых лиц, ругательств на непривычном языке.

Из родных матери в живых остались её старший брат с супругою, да отец – высокий, суровый старик с совершенно лысой головою и длинной белой бородою. Нельзя сказать, что они отнеслись к семье Андрюса плохо, но и особого радушия тоже не было. Дед весьма болезненно переживал взятие Смоленска русскими войсками и падение Смоленского воеводства. Брат матери же считал, что жить надобно не воспоминаниями, а сегодняшним днём, и не разделял его скорби. В семье царил разлад, а родители Андрюса, растерянные и сломленные пережитым, не могли разделить убеждения ни дяди, ни деда. Мать испуганно кивала на слова старика: она с детства боялась ему слова поперёк сказать. Йонас же слушал рассеянно, иногда задавал вопросы невпопад, но чаще безразлично молчал, отчего старик в сердцах стучал по столу кулаком и орал на зятя, а мать съёживалась от страха.

Андрюсу, Иеве и Ядвиге выслушивать политические споры-разговоры недосуг было: приходилось искать, чем заработать на хлеб. Из дому родственники не гнали – и на том спасибо. Дядя держал цирюльню, да ещё занимался какой-то торговлишкой, продавал клиентам мыло, душистую воду, разные эссенции… Андрюсу всё это было не по нраву и помощником в цирюльню идти он не захотел. Ядвига всей душой радела за обучение его грамоте, однако и с этим пришлось повременить.

Как-то он шёл по базару и услышал весёлый перестук молоточков и громкий, но впрочем, мягкий и приятный мужской голос, что зазывал покупателей. Андрюс оказался перед целым лотком красивых деревянных вещиц: коробочек, шкатулок, посуды, игрушек… Их украшала затейливая резьба, сверкающая лаком роспись. Андрюс невольно засмотрелся, и даже Тилус высунул наружу из-под хозяйской одежды любопытную мордочку.

Что касалось Тилуса и перстня – Андрюс твёрдо решил, что друга никуда запирать не станет, а вот драгоценным камнем материнской родне глаза мозолить не годится. Поэтому изумруд был надёжно спрятан в потайной кармашек, а прочие ведьмины камни Андрюс держал в подушке – знал, что плохое укрытие, да не придумалось иного. Кроме него и Ядвиги, никто в доме о сокровищах не знал, потому вроде бы и некого было опасаться.

К Тилусу дед отнёсся с подозрением, но Андрюс рассказал, что отбил котёнка у цепных псов, даже присочинил, что тот удачу семье приносит. Суровый старик сдвинул было лохматые брови, однако строгого вида внук совсем не оробел – лишь повёл плечом и сказал: «Кот со мною останется, а коли погоните, вместе с ним уйду». И взглянул в упор большими, светлыми, как безоблачное небо, глазами. Дед, сам не зная, почему, отступил – в самом деле, не на улицу же мальчишку гнать? Да и ногами топать, кулаком стучать на него тоже отчего-то не хотелось.

Ну, а если дед смолчал, дядю-цирюльника Андрюс и спрашивать не стал. И остался Тилус жить в дедовском доме, ни на шаг от Андрюса не отходил.

Над ухом раздался звонкий мальчишеский голос:

– Что, паныч, загляделся? Нравится? Берите-берите, дёшево отдадим!

Оказывается, у искусного столяра было несколько подмастерьев, мальчиков постарше Андрюса, однако тот давно привык, что его, десятилетнего, принимали за отрока, лет тринадцати-четырнадцати.

– Спасибо, я посмотреть только. Хороши уж очень вещицы ваши, да денег у меня нет. Сестрица моя старшая на соседей шьёт-стирает, а родители больны… – Андрюс с трудом заставлял себя улыбаться и любезно говорить с незнакомым человеком – настолько привык опасаться всех и вся.

Мальчик пристально взглянул в лицо Андрюсу и зачем-то внимательно посмотрел на его руки.

– А звать тебя как?

– Андрюсом… А вас?

– Никитой… Рагозины мы. Хочешь, Андрюха, попробовать?

Он протянул Андрюсу небольшой кусок дерева и столярные инструменты, которыми только что работал сам, и уступил свой табурет. Андрюс присел: ему стало интересно, а ещё немного завидно – Никита Рагозин с поразительной ловкостью выпиливал немудрёные деревянные штучки: свистульки, фигурки, ложки.

– Вот так, смотри! – Никита стал показывать, как правильно держать инструмент и придавать деревянной плашке нужные контуры. Андрюс старался повторить…

Он так увлёкся работой, что сам не заметил, как пролетело время. Надо было всего лишь убрать с кусочка дерева лишнее, и то, что оставалось, превратить в любую, самую изящную вещь, которую только создавало воображение. Получилось у него не сразу, за работой он порезал руку острым лезвием, но не мог остановиться, пока над самым ухом не раздалось удивлённое восклицание:

– Ишь ты! Молодец!

Рядом стоял сам столяр, хозяин лотка.

– Это я, батька, научил его! – похвастался Никита Рагозин.

– Ну уж, ври больше! – столяр смеющимися глазами скользнул с сына на Андрюса. – Ты, парень, нашему делу учился где?

Андрюс сам не знал, что ответить. Отец всегда бывал занят в храме, кому его учить? Мальчонкой он повторял за старшими ребятами, вырезал, как все они, свирели из бузины да тростника… Сейчас же в его руках извивалась изящными кольцами змея с большими глазами… Осталось только жёлтые пятнышки нарисовать – и как живая будет.

– Пойдёшь ко мне в подмастерья? Ты не бойся, будешь умён – научу всему, денег заработаешь. Никитка мой сказал, твои-то хворают, сестриным трудом только и живёте?

– Да, всё так… И ещё одна сестра есть, на белошвейку учится, – Андрюс переминался с ноги на ногу.

Пойти в ученики к столяру, конечно, было очень заманчиво. Как же он отвык, что с ним обращаются по-человечески!

– Спасибо вам, низкий поклон. Только… У меня кот, он всегда со мной – куда я, туда и он.

– Ко-от? – удивился столяр. – Ну так и невелика беда, чай не волк, не съест! Вот как раз и мышей будет ловить. Так что – по рукам, Андрейка?

– Спасибо вам. И тебе, Никита, – выдавил Андрюс. – Я непременно приду.

Но хотя отец и сын Рагозины смотрели на него весело и дружелюбно, Андрюс поймал себя на том, что машинально спрятал за спину руку, ту, где носил обычно ведьмин изумруд. И ещё сердце его стиснула зависть и глухая тоска по всему хорошему, человеческому – куда путь для него был закрыт.

И, точно напоминая о себе, ведьмин подарок вдруг сделался горячим, едва ли не обжигающим – Андрюс почувствовал это даже сквозь плотную ткань рубахи. Но он уже привык сдерживать себя и знал, что на лице его ничего не отразилось.