Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 10)

6. Новый друг

– Я как на руки твои поглядел, так сразу решил: толк будет! Мне отец говорил: “Коли хочешь честного человека узнать, тогда в глаза смотри. А чтобы понять, кто к нашему делу приспособлен, смотреть надо на руки!” Вот я и посмотрел, и прав оказался, – тараторил Никита на следующий день, примостившись рядом с Андрюсом на узкой скамье.

Андрюс, не прерывая работы, бросил взгляд на свою левую руку, где прежде носил изумруд. В который раз он возблагодарил Божью Матерь, за то, что они с Ядвигой твёрдо решили спрятать перстень от посторонних глаз. Как бы объяснил он новому хозяину, Никите, да и другим мальчикам крупную драгоценность на собственном пальце при отчаянной нужде в деньгах?

– Да нет в моих руках ничего необыкновенного, – возразил Андрюс. – Руки как руки. У нас городок малюсенький был, речка с камышом, а дальше – лес. Вот мы туда с ребятами бегали, свирели вырезали, а как ты мне дал инструмент тогда, так и припомнилось…

Он замолчал, поражённый. Его прошлое – до появления ведьмы Агне в их жизни – а ведь оно было таким же, как у остальных ребятишек: простым, обычным, со своими детскими радостями и горестями. И всё же Андрюс помнил всё это смутно, точно было много-много лет назад…

– Ты чего это? – с удивлением спросил Никита. – Устал? А на вид здоровый, дюжее меня будешь. Тебе который год?

И про этот вопрос Андрюс тоже знал: не стоит огорошивать людей правдой, можно ответить так, чтобы не вызывать изумления. Однако не мог заставить себя лгать.

– Одиннадцатый год мне, – сказал и вздохнул, в унылом ожидании обычного: «Да врёшь! Да быть того не может!»

Однако Никита не удивился, либо же виду не подал. Он лишь внимательно всмотрелся в лицо Андрюса и проговорил:

– Это что же, выходит, ты меня целыми четырьмя годами моложе? Ну и ладно! А отец думает: мы ровесники! Ты вот что, Андрейка… Ты меня держись, слушайся во всём – не пропадёшь ни здесь, в мастерской, ни вообще… Помнишь, небось, кто тебя первым к нам позвал, кто отца за тебя просил?

– Помню, помню. Спасибо тебе, Никита, Бог наградит за твою доброту, – улыбнулся Андрюс.

Дома Андрюс сказал, что пошёл в учение к столяру, будет выполнять у него простую работу и одновременно приноравливаться к ремеслу. Ядвига печально всплеснула руками и опустила голову: сестра не переставала мечтать, что Андрюс начнёт постигать грамоту, станет большим человеком, а там, глядишь, и в природе ведьмина дара-проклятья разберётся, поймёт наконец, что да как. А тут – столяр, велико дело!

Мать торопливо кивнула, пробормотала что-то вроде: «Хорошо-хорошо, сынок, учись, работай, коли решился». Здоровье и сила духа её были подорваны страшными событиями на родине, гибелью Катарины, страхом за Йонаса… Она трепетала перед стариком-отцом, боясь пуще всего, что тот выгонит их из дому – она очень хорошо помнила, как пылал её дом в родном городке, и семья осталась на улице. Притом никаких честолюбивых планов на будущее детей у их матушки давно уж не было – все её представления о счастье ограничивались спокойной, размеренной жизнью: лишь бы кусок хлеба да угол тёплый – и того достаточно.

– Андрюс, ну подумай хорошенько! – умоляла Ядвига. – Ну зачем тебе в подмастерья идти? Вот если бы ты грамоте выучился! Ты ж способный, умный! Мог бы и в академии какой учиться!

Про академию, готовящую учёных людей, Ядвига услышала от дяди-цирюльника: тот мечтал сбыть с рук странноватого племянника, к которому отчего-то благоволил своенравный дед, и который – цирюльник понимал это хорошо – являлся единственным внуком и наследником старика. Цирюльник Кристиан знал, что старик-отец его не жалует, но до появления в Смоленске сестрицы с семейством, его это мало беспокоило: дом отца и скопленные им за долгую жизнь денежки всяко достанутся ему – больше-то некому. А вот теперь принесла нелёгкая родню, извольте радоваться! И старик, что из ума ещё не выжил, ко внуку будто бы душой прикипел – не кричит, не стучит на него. Наоборот, часто зазывает посидеть рядом у огонька, расспрашивает!

Йонаса, зятя своего полоумного, Кристиан вовсе не опасался – из того соперник худой, он, по словам сестры, после пожара в уме повредился. Теперь вот молчит, в одну точку уставившись, а если и заговорит – всё невпопад. Дочь свою младшую, Катарину зовёт, а той уж более года как в живых нет.

В общем, Кристиану-цирюльнику племянничек Андрюс, пригожий да голубоглазый, в доме, рядом со стариком, вовсе не сдался. Немного годков пройдёт – глядь, возьмёт и женится племянник, супругу приведёт, и тогда он, Кристиан, совсем не у дел окажется. Племянницы-девки, да сестра с умалишённым мужем не в счёт, а вот от Андрюса хорошо бы отделаться поскорее!

Кристиан по виду был ласков, предложил мальчишке к нему в цирюльню, в ученики идти – тот коротко поблагодарил и отказался. Ох, гордец! Конечно, куда там в цирюльники, когда отец образованный, в храме на органе играл! Только кому он здесь, органист тот, нужен? А когда бы и понадобился, кто ж сумасшедшего в храм служить возьмёт, будь он хоть десять раз грамотей? Нечем щенку сестриному гордиться, а вот поди ж ты!

Никита Рагозин был с Андрюсом приветлив, дружествен, всегда заговаривал первым, спешил, если что не ладилось, помогать. Хозяин, Степан Никитич, в мастерской появлялся последнее время не часто: он уже выучил двух подмастерьев-подростков, которые сами, можно сказать, были почти мастера. На них и лежала основная работа. Мальчики, взятые в ученики недавно, выполняли разные мелкие поручения, убирались, бегали-подносили, а в свободное время выполняли несложные задания: вытачивали заготовки, очищали и распиливали куски дерева на части нужного размера.

У Андрюса весьма ловко получалось раскрашивать поделки. Но тут ему свою работу уступать никто не хотел – двое старших подмастерьев сами желали красоту наводить, мальчишкам не доверяли, да и те, что были ровесниками Никиты, тоже относились к своим творениям ревностно. Так что упражнялся он на разных чурках деревянных, которые были ненужным отходом – их хозяин не жалел, позволял разрисовывать.

Никита настойчиво набивался Андрюсу в друзья, хотя, казалось бы, что хозяйскому сыну до скромного ученика, самого младшего в мастерской! Весёлый, всегда находившийся в хорошем настроении он Андрюсу и нравился, и в то же время чем-то будто отталкивал. Слишком уж расположен был Никита к нему, а тем временем замечал Андрюс, что хозяйский сын на остальных отроков-ровесников, бывало, покрикивал, возражений не терпел, грозил: «Тятеньке пожалуюсь!». Хотя хозяин, Степан Никитич, на такие жалобы чаще отмахивался, глупые мальчишеские споры предпочитал не разбирать, а если что в мастерской оказывалось испорченным-сломанным, так попадало одинаково всем.

Что Никита его, Андрюса, не просто так привечал да приваживал, выяснилось весьма скоро. Во-первых, хозяйский сын был ленив: больше любил спорить да разговаривать, да всякое расспрашивать, а работа у него в руках не кипела. Второе Андрюс тоже заметил быстро – Никиту в мастерской не любили, только терпели из уважения к хозяину, который был хотя и не ласков, но справедлив: зря никого не обижал, кормил досыта, работой до смерти не мучал.

Частенько Никита, получив от отца наказ сработать то-то и так-то, приносил Андрюсу инструмент, заготовки, протягивал: «Попробуй, мол, пригодится. Ах, как хорошо у тебя выходит, замечательно!» Сам усаживался рядом на табурет, принимался болтать, будто из лучших побуждений позволяя Андрюсу делать урок за него. Прочие мальчики поглядывали с плохо скрытым презрением, а старшие так и открыто посмеивались: «Вы, Никита Степаныч, никак уж собственного работничка наняли? Смотри, Никитка, будешь всё не руками, а языком работать – Андрейка тебя скоро уж обойдёт».

Однако, наушничать отроки, в общем, не любили, Андрюс же и подавно молчал. Он считал себя обязанным Никите; да и работа ему нравилась, хотелось скорее всему научиться, да не просто без души поделки вырезать, а красоту создавать – настоящую. Сделать такое же чудо, как получилось тогда на базаре, отчего-то больше не выходило. Андрюс ловил себя на том, что тогда перед глазами вдруг встала как живая стремительная, ловкая, блестяще-чёрная змея со сверкающими изумрудными глазами… И руки сами начали действовать, воплощая чудесную картинку. Вот сейчас, хоть убей – не получалось так же! Точно кто помог ему тогда, видение чудесное наслал!

В ответ на колкости и насмешки старших, Никита огрызался:

– Не ваше собачье дело, своё лучше работайте! Раз хочу Андрюсу помочь, научить его как надо – и буду учить, вас не спрошу! А хотите зубоскалить, так всё тятеньке расскажу, как мешаете с его подмастерьем делом заниматься.

Отроки умолкали, пожимали плечами. Никита же подсаживался к Анрюсу ближе, шептал: «Не слушай ты этих брехунов – от зависти они! Ненавидят меня, хозяйского сына, а ведь я к ним с добром… Один ты, Андрюха, мне друг-товарищ!»

Слушать, как его, изгоя, так легко и походя называют другом, было хоть и приятно, но страшно неловко. Андрюс не знал, что ответить, и лишь опускал голову, ещё усердней принимался вытачивать ножом очередную заготовку.

Как-то, в праздничный день, когда хозяин уехал по делам, Никита остался в мастерской «за старшего», но интереса к делу, как всегда, не проявил. Покрутившись немного у всех на виду, он подошёл к Андрюсу, который работал за верстаком и зашептал: