Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 12)
Внезапно над его ухом раздался смех.
– Андрейка, ты никак с котом своим беседуешь? – рядом стоял один из отроков по имени Яков. – А с людьми-то поговорить не побрезгуешь, нет?
Андрюс виновато улыбнулся.
– Прости, привычка… Тихон всегда со мной, он меня и без слов, коли будет нужно, поймёт.
Андрюс поднял голову и заметил: остальные мальчики перестали работать и внимательно наблюдали за ним.
– Ты куда это сегодня с Никитой Степановичем утром бегал? – спросил у него Яков.
Андрюс тоскливо вздохнул. И эти туда же! Один велит молчать, другие говорить требуют… Когда же его в покое-то оставят?
А Яков меж тем продолжал:
– Вижу, не хочешь отвечать. Ну а я тебе так скажу: ты бы в Никиткины дела не лез – не кончится это добром! Мы туда не вмешиваемся, для хозяйского спокойствия только молчим! Однако же…
Стукнула дверь; на пороге мастерской появился Никита Рагозин. Он не вошёл, а ввалился, причём походка его была какой-то нетвёрдой, а щёки пылали румянцем.
– Пошли вон! – приказал он отрокам. – Все идите вон! Отдыхать! Ну, что я сказал!
Никита сунул каждому по монете; как показалось Андрюсу, мальчики уже привыкли к такому поведению хозяйского сына. Они невозмутимо приняли деньги, кто-то поклонился даже, со смешком и издёвкой. Яков подмигнул Андрюсу, показывая глазами на Никиту.
– Убирайтесь! – повторил Никита. – Андрюс, ты не уходи… Поговорить с тобой хочу.
Он явно был не в себе. Андрюс понял, что с работой придётся повременить. Хотя и солнце давно село – можно было отправиться домой, побыть, наконец, с родными.
– Ты говори, что нужно, да я пойду, – попросил он Никиту.
К его удивлению, тот хотел присесть на табурет, но вместо этого покачнулся и едва не рухнул всем телом на верстак; Андрюс еле успел его подхватить.
– Что это с тобой? Уж не захворал ли? – спросил он, усаживая Никиту на лавку.
Никита поднял голову, жалобно посмотрел ему в лицо; бледные губы его скривились. Тут только Андрюс почувствовал смутно знакомый неприятный запах: от хозяйского сына разило крепким вином.
– Да ты пьян, что ли?! Никитка! Случилось что?
– Случилось… – пробормотал Никита, утыкаясь лбом в сложенные на верстаке руки. – Когда ещё случилось… Когда мамка померла, отец три года вдовел, а тут, вишь, вдоветь ему наскучило…
Плечи его несколько раз дёрнулись; Никита вскинул глаза и уставился мутным взглядом на Андрюса.
– Я чаю, они тут про меня уж наговорить успели? Вот ей-богу, успели… А ты не верь! Я к тебе с добром… Завидуют они мне… Завидуют, а не знают, что я несчастней их…
– Да о чём ты вообще? – поморщился Андрюс. – Никто мне не говорил ничего. Спрашивали, куда мы утром ходили, и всё.
– А ты что? – в затуманенных глазах Никиты вдруг вспыхнул недобрый огонёк.
– Да ничего я не говорил, обещал же!
– Побожись!
– Да вот тебе крест. – спокойно сказал Андрюс. – Коли обещал, значит выполняю!
– Спсибо… – невнятно произнёс Никита, вновь утыкаясь лицом в ладони. – Андрейка… Друг мой единссвеный… Мы с тобой… Я тебя не брошу ни за что.
– Ты чего это вино-то пьёшь? – помолчав, спросил Андрюс. – А если отец узнает? Попадёт же тебе!
После этих слов губы у товарища снова обиженно запрыгали: он заплакал злыми, скупыми, пьяными слезами, бормоча под нос неразборчивые ругательства… Андрюс ждал. Ужасно хотелось домой, но он не считал себя вправе бросить Никиту в такой тяжелый миг. Придётся повременить, покуда закончится пьяная истерика, и Никита утомится наконец, успокоится.
На следующее утро Андрюс только вошёл в мастерскую, а уже на пороге его поймал Никита и едва не силой потащил в кладовку. Как всегда, Тихон сидел на плече хозяина – но Андрюсу было велено оставить кота за дверью.
– Это ещё зачем? – изумился Андрюс.
– Разговор имеется! – последовал короткий ответ.
– Кот-то чем тебе мешает?
– Да уж больно умён да сметлив кот твой, – хмуро ответил Никита. – И речь человеческую, как видно, понимает.
Андрюс в ответ едва не прыснул со смеху: неужто приятель боится, что кот выболтает кому-то его тайны? Однако Никита был слишком серьёзен и невесел – едва взглянув на него, Андрюс раздумал шутить.
– Я тебе по пьяни что болтал вчера? – осведомился Никита, пристально глядя ему в глаза.
– Ничего… Я и не расспрашивал. Плакал ты да ругался. Тятьку своего, кажется, бранил.
– Вот как. Ну, Андрейка, расскажу тогда тебе всё, как на духу, о несчастьях моих. Ты не выдашь, я знаю.
Если отбросить грубую брань и жалобные восклицания, история, что рассказал Никита, получалась такая: три года назад мать у него померла, остались они вдвоём с тятенькой. Отец не брал новой жены, все свои силы отдавал воспитанию сына и обустройству мастерской. Постепенно мастерская стала приносить хороший доход, Степан Никитич был первым умельцем-столяром в городе. У него появились искусные подмастерья, торговать он часто посылал вместо себя Никиту – тот в торговле хорошо преуспевал. И как освободилось у хозяина время, стал он ездить на гости, «развеяться»… Вот и познакомился с молодою вдовой одной; та, бедного, но старинного рода, вскружила столяру голову красотою и дворянским обхождением.
– Тятька что ни праздник, так к сударке своей таскается, – говорил Никита. – Приворожила она его – говорят, хороша собой необыкновенно, да почти нищая, от покойного мужа один ребятёнок малый остался. А тятенька жениться на ней задумал.
– Ну, а твоя-то какая тут печаль? – недоумевал Андрюс. – Чай, Степан Никитич сам знает, что ему делать.
– Знает-то знает… Да только вдовушка эта ему условие поставила, чтобы, значит, половину мастерской с доходами на меня отписать, а половину на сыночка её… Иначе за него не пойдёт – ну отец и согласился. Пол-мастерской я уже потерял, а дальше? А потом она ещё ему пяток сыновей народит? Она-то, мачеха, их интерес блюсти будет. Они тут будут баре, а я у них в холопах?! Не желаю!
– Да ведь отец и тебя не забудет, ты же первенец, старший сын…
– Тятька меня последние дни будто бы и не видит, не замечает, – безжизненным голосом произнёс Никита. – Никто ему, кроме сударки евонной, не нужен, только и разговору, что о ней… Мол, какая милая да хорошая, чисто голубица. Теперь у нас как она скажет, так и будет, уж я-то знаю.
Андрюс помолчал немного.
– Так ты… из-за этого вчера?..
– Да, из-за тятьки. Обидно мне, Андрейка; тоска берёт.
Андрюс вздохнул. Ему подумалось, что товарищ весьма преувеличивает своё несчастье, да и Степан Никитич к сыну вовсе не так равнодушен, как тому представлялось. Но откуда ему, Андрюсу, разбираться в таких сложных вещах? Он развёл руками.
– Ну так что же тут поделаешь, всё ведь по воле Божьей, да и отца твоего не удержишь.
Никита нервно блеснул глазами.
– Я тебе помогал и помогать буду. А и ты мне подсоби – мне теперь деньги нужны.
– Деньги? Зачем? – испугался Андрюс.
– Да… Я мачехе в ноги кланяться не стану – убегу, как пить дать убегу. Вот думаю денег хоть чуток скопить, чтобы прожить самому, с голоду по первости не подохнуть. В Москву хочу, в большой город! Айда, Андрейка, со мной! До Москвы доберёмся, наймёмся подмастерьями к плотнику, к столяру, а то купцу какому в лавку! Будем работать, сами выйдем в хозяева.
Сердце Андрюса тревожно постукивало; то, что говорил Никита, было вроде бы понятно и убедительно, и всё же…
– Где же ты денег теперь возьмёшь? – спросил Андрюс.
– Ха! Так вот ты мне и помоги! Я вчера у тятьки из запасов игрушек готовых продал, немного, всего-то несколько штук – вот мы с тобой денежек и получили. Будем брать понемногу из дальнего сундука, – так, что он и не заметит – и продавать, а монеты пополам делить. Потихоньку и накопим.
– Это что же, хозяина, отца своего обкрадывать будешь? – ужаснулся Андрюс.
– А он? Он меня не обокрал?! – срывающимся от ярости голосом закричал Никита. – А коли помрёт он, не ровен час, сударка эта всё к ручонкам загребущим приберёт! А я у ней сапожки сафьяновые буду чистить да двор мести!
– Да ладно, будет тебе. Послушай, Никита, я в Москву не могу с тобой. Нельзя мне родителей бросать – их, кроме Ядвиги, сестры, и прокормить некому.
– Ну нет – так нет, – как-то очень легко согласился Никита. – Твоё дело, коли решил. Но мне, мне-то поможешь, другу своему единственному? И тебе не безвыгодно: будешь половину денег забирать, сестрице относить, как вчера. Ну соглашайся, Андрейка, Христом-Богом прошу, ну хочешь, на колени стану?
Тилус, вернее, как его теперь все называли, Тихон послушно ждал под дверью. Андрюс подхватил кота и направился к верстаку. Голова шла кругом от разговора с Никитой, от того, что не нашёл он возражений в ответ на просьбу друга. Никита, кажется, искренне радеет за его семью, он клятвенно обещал отдавать половину заработанных денег для Ядвиги, чтобы та хоть чуть вздохнула свободно… А ведь если хозяин, Степан Никитич, и вправду лишил сына наследства ради молодой жены, так разве не имеет Никита законного права на эти деньги? И всё-таки… обманывать, обкрадывать родного отца! Грех смертный!
Но стоило ему вспомнить вчерашние слёзы Никиты, его отчаяние – Андрюс содрогался от жалости и решительно становился готов ему помогать. И потом, где бы он, Андрюс, был теперь, не предложи Никита ему поступить к ним в мастерскую? Выходит, опять он кругом должен товарищу!
Измучившись от дум, порешил он так: пусть Никита, коли ему угодно, копит деньги и бежит в Москву. А как уйдёт Никита, пойдёт он к хозяину, расскажет про игрушки, повинится, возьмёт всё на себя. И пускай Степан Никитич велит его хоть драть нещадно, хоть долг отрабатывать, хоть с глаз долой прогонит – а всё одно товарища Андрюс не выдаст.