Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 47)

Получается, целых три семейства, ранее имевших весьма высокое положение и попавших в опалу. Могли ли они затаить злобу на царя? Разумеется. Но, чтобы пойти на такое, не убоявшись страшной кары, надо хранить в душе не только злость, ревность или женскую обиду. Тут ненависть великая! Требовала она медленной погибели царя, которого необходимо было ещё и унизить, вогнать в ничтожество; а любимое, самое трудное его детище – Питербурх – привести к запустению.

Андрей проводил Миллера, но заниматься ему расхотелось. Вечером государь, недавно вернувшийся из Москвы, устраивал ассамблею в доме Меншикова. Разумеется, надо быть. Придётся весь вечер и ночь следить, не затесался ли среди высоких гостей кто из тех… Остальные-то не заметят; хотя Александр Данилович тоже иной раз как чувствовал что: жаловался на неприятный озноб, кошмары, головную боль. Всё это случалось именно тогда, когда их вокруг государя становилось больше. Андрей, когда видел эти существа рядом с губернатором, старался избавлять и его от неприятного соседства.

Всё это изматывало, высасывало силы и здоровье, заставляло его вечно находиться в напряжении. Иногда он боялся, что в один день просто не сможет справиться со всё прибывающими полчищами призрачных врагов. Уничтожать их по одному он мог, а вот всех одновременно… Андрюс боялся, что, если он попытается такое вытворить – от города, пожалуй, не останется камня на камне. Он не сможет направить магию изумруда тонким потоком лишь на нечисть, и спалит весь Питербурх целиком. Что тогда будет с его жителями, да и с государем, для которого новая столица дорога как плод его огромных усилий?

Эти мысли мучили его, внушали страх перед возможной беспомощностью. Он тосковал по Гинтаре, с которой смог свидеться лишь пару раз за лето, да и то в строжайшей тайне. Хорошо хоть, отец и сестра были здоровы, ни в чём не нуждались. Андрей скучал, но не предлагал им переехать в Питербурх – Иева с Йонасом спокойно и тихо жили во Пскове, иногда он их навещал. Он боялся, что станет совсем уязвимым перед неведомой опасностью, если перевезёт родных в столицу, где было ему и так тоскливо и неспокойно.

Он вздрогнул от того, что снова кто-то громко постучал в двери. Поистине, сегодня выдался день визитов! Егор впустил посетителя, и когда в сенях раздался знакомый голос, Андрей улыбнулся, а Тихон довольно заурчал. Это был друг – пожалуй, их единственный искренний друг в Питербурхе.

Они столкнулись лицом к лицу года полтора назад, на Адмиралтейской верфи, и с тех пор их дружба не прерывалась. Кто бы мог подумать, что стройный мужественный молодой шкипер, выучившийся морскому делу в Голландии, окажется тем хилым, дрожащим, но твёрдым духом Ивашкой, которого Андрюс накормил и которому дал денег и тёплый кафтан с собственного плеча. Тем самым Ивашкой, сыном повешенного стрельца, что познакомился с Андрюсом в убогом придорожном трактире на пути ко Пскову.

24. Иван, стрельцов сын

Встреча Андрея с Ивашкой в Питербурхе вышла не только неожиданной, но и, можно сказать, драматичной. В тот день в доке происходил спуск на воду недавно построенной двенадцатипушечной шнявы.

Корабль был установлен на помосте. Работали быстро; торжественность, обычно присущая первому спуску на воду нового корабля, на сей раз была сведена к минимуму. Отслужили недолгий молебен, прочли по указу губернатора совместную молитву о даровании судну побед во славу русского оружия – и вот уже Меншиков махнул рукой, чтобы начали рубить деревянные подпорки, удерживающие шняву. Плотники, среди которых на этот раз находился и Андрей, перехватили топоры поудобнее – и щепки начали разлетаться во все стороны.

Шнява потихоньку заскользила вниз по специальному помосту, нарочно смазанному салом. Андрей с восторгом представлял себе, как новенький корабль сейчас плавно сойдёт на воду и закачается на волнах… Смотреть на спуск новых судов было для него большим удовольствием, а вот принимать непосредственное участие в этом деле ему довелось впервые.

Наконец последнее бревно оказалось подрубленным, послышался треск; кто-то предостерегающе крикнул сзади… Андрей задумался и слишком поздно сообразил – надо ведь как можно быстрее соскакивать с помоста! Подрубленные опоры уже вовсю ломались и…

Точно во сне он увидел корпус корабля, что готов был надвинуться прямо на него. В это время кто-то мгновенно спрыгнул сверху, схватил его за руку и рывком дёрнул на себя… Шнява соскользнула на волны, подминая корпусом остатки брёвен. Но Андрей не увидел этого: он оказался лежащим на полу, вернее, на некоем человеке, одетом в простой серый бострог.

В смущении он вскочил на ноги и помог подняться упавшему – молодому, широкоплечему моряку.

– Благодарю вас…

– Не ранены? – невозмутимо перебил тот, подбирая собственную треуголку.

– Нет, я… Я вам очень признателен…

– Андрей Иванович, ну что же ты, а! – подскочил к ним Александр Данилович Меншиков. – Нешто забыл, как суда на воду спускают? Задумался! Видишь – мало под шняву не угодил! Вот что я тогда государю скажу?!

– Да-да… Сам даже не понимаю, как так получилось… Простите, сударь, не знаю вашего имени, – спохватившись, обернулся Андрей к своему спасителю.

Тот слегка поклонился.

– Унтер-лейтенант Ольшанский Иван Михайлов! – отчеканил бойко, будто начальству докладывал.

Андрей в ответ назвал себя; вместе с Меншиковым они втроём поднялись наверх, к стапелям. И тут он понял: лицо, и особенно мимика, лейтенанта Ольшанского были ему хорошо знакомы. Настолько сильны оказались впечатления от страшного рассказа о повешенных стрельцах и горькой истории Ивашки, стрельцова сына, что тот вечер припомнился мгновенно, словно это было вчера.

– Ты как же выжил-то тогда? – расспрашивал Андрей, когда они сидели вдвоём в «Аустерии» за чаркой вина. – Зима ведь, мороз был такой. Я и не чаял, что ты до своего озера Онежского доберёшься.

– Я и не добрался, – с усмешкой ответил Иван. – Хотел к беспоповцам идти, говорили, у них там кому угодно укрыться можно, да раздумал. Решил: не хочу в отшельники; пойду в учение какому ни на есть дельному человеку, а там и сам в люди выйду!

– Вот и правильно! – горячо поддержал его Андрей. – Зачем тебе в лесах прятаться? Ты за отца и братьев не ответчик, ты теперь государю служишь на совесть, а он таких людей ещё как ценит!

Ольшанский хотел было что-то ответить, но осёкся, лишь испытующе посмотрел Андрею в глаза. Добавил, что добрался до Архангельска с торговой подводой, попросился на корабль, брался там за любую работу, хоть гребцом, хоть юнгой на побегушках. Постигал с азов, потом его вместе с несколькими толковыми молодыми матросами в Голландию да Англию учиться отправили…

Ольшанский оказался способным человеком и из юнца-матроса быстро выслужился сперва в унтера, затем и выше пошёл. Он слыхал, что государь собирался основать Навигацкую школу, чтобы можно было собственных моряков дома готовить и не посылать юношей учиться к иноземцам. Андрей на это горячо закивал и подтвердил: всё, что Пётр Алексеевич задумает для блага своего народа, всё непременно исполнит.

Ему не хотелось козырять перед старым знакомым близостью к государю, но Иван и сам быстро догадался. Ольшанский много раз навещал Андрея, когда корабль, где служил молодой лейтенант, находился в ремонте и не уходил надолго в море…

Но Иван не задавал вопросов; Андрей же, даже полностью ему доверяя, разумеется, не собирался выдавать тайну государя. Для Ольшанского годилась та же история, что и для всех: он, Андрей, лучший мастер и резчик по дереву во всём Питербурхе, царю и Меншикову знаком ещё по Пскову. А что касалось ведьмина камня или странных способностей Андрея, то этим он с Ивашкой как раз и мог бы поделиться… Но не стал. Не из-за боязни, что тот выдаст, а от опасения, что их душевная близость будет нарушена. Андрей нутром чуял, что цельной, пылкой Ивашкиной натуре любая волшба, колдовство – глубоко чуждые вещи. Он признавал только силу воли, физическую ловкость, рвение к наукам, но не какие-либо магические ухищрения.

Поэтому, когда они встречались, то прогуливались вдоль Невы, беседовали за чаркой либо мерялись силой в фехтовальных поединках, где Иван имел гораздо больше опыта. Ольшанский рассказывал о кораблях и море, далёких странах, иноземных обычаях, жизни в Голландии, Англии, Франции. Андрей готов был слушать часами: речи Ивана были ему гораздо симпатичнее и понятнее, чем многословные панегирики Европе из уст господина Миллера.

– Слушай, я что подумал, – сказал Иван, когда поздоровались, – ты-то сам так и собираешься в Питербурхе сидеть? Ведь ты плотник великолепный – я-то знаю, как тебя уважают на верфи – так мастера и на судах нужны! А я замечаю, как у тебя глаза блестят, как только я принимаюсь о хождении по морю говорить!

Андрей вздохнул. Это уже была одна из тех несбыточных сладких грёз, которые хотя и посещали его иногда, но всерьёз не обдумывались. Он даже не гадал, что будет с ним потом, в будущем, когда будет достроен город, когда, даст Бог, государя уже не придётся защищать, уничтожая неведомых врагов. Слишком далёким казался ему тот самый день окончательной победы. Пётр Алексеевич мог выиграть войну с турками или шведами, строить дома и корабли, но не умел защитить себя и свой город от тайного недруга без помощи Андрея.