Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 48)
А если найдётся какой-то способ? Враг потеряет силы, а то и умрёт? И он, Андрей, станет свободен от обещания, данного государю?
– Меня когда из Пскова позвали, пообещал, что буду работать в Питербурхе, пока сил хватит, – ответил он Ивашке. – Пётр Алексеевич мне жалованье прекрасное положил; а то отец мой хворает, сестра незамужняя ему вроде няньки, всегда при нём должна быть. Так-то я могу служить себе спокойно, и о них вовсе не болеть душой: сыты, одеты, всё у них есть.
– Да, понимаю… – рассеянно отозвался Иван. – Ты прости, Андрюха, не подумал об этом. О родне легко забыть, когда сам круглый сирота.
Андрей кивнул. Они оба, точно по уговору, никогда не поминали вслух трагедию Ивашкиной семьи; причём Андрей не расспрашивал про это не только потому, что не хотел огорчать друга ужасными воспоминаниями, но ещё из-за подспудного опасения, даже страха. Ведь тогда Иван рассказывал о подавлении бунта, о чудовищной жестокости, проявленной государем к пленным стрельцам. И хуже всего, что семьи казнённых и правда умирали от холода и голода, так как не только приютить, а даже и подать им милостыню было весьма опасно.
Он слыхал, что главным усмирителем бунтовщиков был страшный князь Ромодановский, о суровости и жестокости которого ходили легенды. Так может быть, на самом деле Пётр и не отдавал такого приказа? Спросить об этом государя Андрей прямо не мог, да и времени беседовать у них почти не находилось. Царь был всё время в разъездах, а когда пребывал в Питербурхе, постоянно был занят. Андрей тенью держался рядом, по частенько ночевал в царском домике – его присутствие делало сон Петра относительно спокойным. Но, разумеется, кто он такой, Андрюс, сын церковного органиста, чтобы задавать императору вопросы?
Они с Иваном, будто по команде, заговорили о другом. Лейтенанту Ольшанскому скоро предстоял выход в море, а после этого его корабль должен был встать на зиму в доки, на ремонт.
– Ты, небось, скоро и в чинах выше двинешься, – говорил Андрей. – А там и капитаном станешь. Вот тогда, может быть, я как-то и выберусь мир посмотреть. Возьмёшь пассажиром?
Оба рассмеялись, но Иван тут же почему-то нахмурился.
– Так высоко вознестись не мечтаю, – сухо сказал он. – Морское дело люблю, это так, только боюсь – не быть мне капитаном.
– Отчего же? – удивился Андрей.
– Ну уж ты-то можешь догадаться…
– А-а, это?.. Да брось, забудь ты уже! Послушай: государь тех людей ценит, в которых толк есть, а на происхождение он и не смотрит. Ты же знаешь Меншикова, вот тот хоть из низкорожденных, а взлетел как! Да вообще, кому известно, что ты из них, из стрельцов?
– Мне. Мне известно, – мрачно ответил Ивашка. – Батька мой, и братья, и вся родня твоего Петра Алексеевича не признавали, они царевну Софью за государыню держали, биться за неё готовы были. Ну, а я вот к нынешнему государю выслуживаться да кланяться не пойду.
Андрей хотел было возразить, но ледяные нотки в голосе Ивана ему не понравились. Какая-то нехорошая мысль подспудно зашевелилась в голове при упоминании царевны Софьи. Пётр Алексеевич считал единокровную сестрицу своим врагом, как и тех, кто стоял за ней: всё семейство Милославских, Василия Голицына, стрельцов…
Если родные Ивана, как полагал он, по милости царя, приняли мученическую смерть – отец с братьями после пыток оказались на виселице, а мать с малою сестрёнкой погибли от голода и холода, – то мог ли он задумать извести государя колдовством?
Андрей внимательно всмотрелся в лицо сидевшего напротив Ивашки. Твёрдые мужественные черты, обветренная кожа, прямой честный взгляд… Не удержался, глянул на перстень: тот спокойно переливался чистым, тёмно-зелёным светом. Андрей будто невзначай дотронулся до камня рукой – поверхность изумруда была прохладной. Значило ли это, что от Ивана не исходит никакой опасности, или всё-таки?..
Нет, не могло того быть. Нет.
Андрюс отогнал мучительные мысли, тем более скоро надо было одеваться понаряднее и собираться на опостылевшую ассамблею, во дворец Александра Даниловича Меншикова. Государь вернулся, но пока за мастером своим не посылал; значит, можно ещё провести некоторое время в праздности.
– Давай-ка пройдёмся, посмотрим, где корабль твой стоит. Сильно вас в море штормами-то трепало?
Уже перед уходом Андрей велел Тихону, если государь пришлёт за ним, тотчас дать знать. Помрачневший было Ивашка громко рассмеялся:
– Вот уж нечасто встречу дом, где заместо слуги коту поручения дают! Выходит, кот-то у тебя умнее прислуги?
– А то как же! – гордо отвечал Андрей. – И умней, и быстрей, да и вообще, он меня хоть на дне морском отыщет; какой же слуга этак стараться станет ради господина?
Во дворце губернатора празднество шло своим чередом. Приближённые царя и прочие гости прибывали сюда по воде и посуху, верхом, в каретах, на небольших яхтах, снабжённых шлюпками. Как и всегда, пили и ели много, шутили, танцевали, играл оркестр, в основном состоящий из иноземных музыкантов. К тому же и учитель Андрея по фехтованию, маэстро Сакконе, должен был петь в этот вечер.
Андрей, как и всегда, находился поближе к государю, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания. На каждый праздник нужно было надевать парик, нарядный кафтан, кюлоты, башмаки со сверкающим пряжками – хотя сам император почти всегда выглядел скромно. Он не любил ярких цветов, и если не одевался в мундир Преображенского полка, то довольствовался простым, тёмным кафтаном из толстого сукна, шерстяными чулками и грубыми, стоптанными башмаками.
Меншиков же, напротив, выглядел настолько роскошно, насколько это подобало хозяину великолепного дома с его знаменитыми трапезами, где подавали иногда аж двести перемен кушаний, изготовленных французскими поварами, с изобилием посуды, золотой и из тонкого фарфора.
Правда Андрею было совсем не до того. Едва они расстались с Иваном, он вернулся домой и начал собираться. Неприятная слабость, преследовавшая его последние дни, всё чаще давала о себе знать. Он всем телом ощущал, как чуждые, отвратительные существа всё более и более скапливаются подле государя. Чтобы тот не подвергался атакам на своё душевное и телесное здоровье, Андрей, будучи рядом, старался направлять на него волшебство камня, не оставляя себе ничего… От этого он слабел; у него покуда не получалось распоряжаться возможностями изумруда так, чтобы не отдавать собственные силы. Государь, разумеется, замечал и благодарил; впрочем, во все потусторонние, магические дела он предпочитал не вникать, да и на ведьмин перстень всякий раз поглядывал с опаской.
Гостей становилось всё больше, а те, что прибыли давно, сделались уже изрядно пьяны. Андрюс внимательно следил за гостями, но ведь на месте предполагаемого злодея мог оказаться кто угодно: от денщика до повара или кучера. И вообще, с чего это он решил, что враг непременно присутствует нынче в доме Меншикова? Его могло здесь не быть и в помине! Ради чего злоумышленнику подвергать себя лишнему риску?!
За столом мелькали всё знакомые лица, знатные и незнатные, но близкие государю: сам губернатор, Брюс с помощником Миллером, Апраксин, Зотов… Вот и несколько дам – та самая Марта-Екатерина, которую Мартой уже давно никто не звал, какая-то старая приятельница Петра Алексеевича, немка Августа Пфайфер, супруга Меншикова Дарья Михайловна и её сестра Варвара Михайловна Арсеньева, как говорили, одна из бывших фавориток императора… Бывших? Уж не она ли? Варвара Михайловна была весьма образованной девицей, некрасивой, но умной и с характером. Что, если она затаила обиду на государя и мстит ему, вот прямо сейчас?
Оркестр заиграл менуэт, и пары зашаркали ногами по полу, принялись приседать да раскланиваться. Кто же здесь ещё?.. Граф Толстой, камергер государя Ягужинский… Ещё дамы: эксцентричная полька, пани Терезия Рутовская с дочерью Каролиной, рядом с ними супруга Ягужинского. Граф Остерман…
В огромном, сверкающем огнями зале стоял чад: от трубок, от плохо просушенных дров, от испарений разгорячённых танцами и вином тел… Андрею становилось всё тяжелей сохранять внимание и сосредоточенность: он по-прежнему плохо переносил большое количество народу вокруг себя. Духота вызывала головокружение, глаза жгло от трубочного дыма и усталости…
И вдруг он заметил, что что-то изменилось – кожей почувствовал ледяное дуновение, словно некто невидимый, сеющий холод, пронёсся мимо него. Обернулся: вроде всё как обычно, ничего странного не увидел… Неужто
Андрей посмотрел на государя: тот, только что буйно-весёлый, нервически задёргался, на лице его отобразился ужас. Значит, уже заметил… Пётр Алексеевич бросил танцевать, покинул свою даму и, расталкивая плечами толпу, направился прямо к мастеру.
Андрей поскорее поравнялся с ним, поклонился: государя требовалось срочно успокоить. Пётр дёрнул его за плечо, мотнул головой в угол зала, где на столе, покрытом камчатной скатертью, выстроились кувшины и чарки с вином.
– Видел? – сквозь сжатые зубы спросил Пётр Алексеевич. – Убери их отсюда, Андрей!
Как же уберёшь, при гостях-то? Если начать перстнем манипулировать – вот присутствующие удивятся! Андрей приподнялся на цыпочки – Пётр со своим высоким ростом не давал ему возможности видеть, что происходит в зале.