Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 46)
Никита представлял, как встретит Андрюса и припомнит ему старые обиды: его презрение, его упрёки, удар по лицу… И как только он уничтожит заклятого друга – настанет ему и счастье, и удача во всём. Ведь уже к тому шло: как только Никита задумался об этом, уже через несколько дней они набрались смелости и залезли в дом цирюльника, где ему одному досталось чудесное сокровище…
Он не удержался – захотелось вновь взглянуть на изумруды. Любуясь ими, Никита старался не замечать, как худа и прозрачна стала его ладонь – того и гляди, просвечивать на солнце начнёт. И цвет кожи был какой-то странный: то ли от холода, то ли от болезни и слабости. Но всё это ненадолго, скоро он поправится и найдёт отца; неужели тот прогонит единственного сына после стольких лет разлуки? Никита пообещает батюшке никогда больше не ступать на кривую дорожку, но только… Только он прежде сотрёт с лица земли главного врага, что снится ему едва не каждую ночь…
«Нет, Никитка, не по тебе это дело…»
Сколько раз он слышал во сне эти слова! Никита вздрогнул – ему показалось, что голос Андрюса прозвучал прямо над его головой. Что это, неужто уснул с изумрудами в руке? Он торопливо сжал их в кулаке. Хорошо, доберётся он до Питербурха, найдёт отца… А вот где и как ему искать Андрюса? Никита ведь не имел представления, куда бывший друг направился после Смоленска. И батюшка наверняка ничего о нём не слышал…
Крошечный кусочек хлеба так и остался несъеденным. Никита равнодушно положил его на пожухлую траву – пусть птички лесные угостятся. Он отчего-то вовсе не чувствовал голода, так было уже много дней.
Он ещё раз пристально взглянул на изумруды: камни точно подмигивали приветливо, на их гранях так и вспыхивали крошечные, но яркие искорки… И в нём вновь окрепла пошатнувшаяся было уверенность, что встреча с Андрюсом не за горами. Он будет искать его и найдёт – в Питербурхе, в Москве, хоть у чёрта на рогах, а потом – уничтожит. И станет, наконец, свободен.
В кои-то веки в Питербурхе выдался солнечный день. Зима только вступала в свои права, Неву начал сковывать лёд, то и дело сдававшийся под напором изменчивых оттепелей. В осенние дни – мрачно-беспросветные, слякотные и тёмные, хотелось волком выть от окружающей грязи и невозможности месяцами видеть чистое небо и солнце. Жители города ждали мороза, как чудесного избавления.
Андрей сидел в своём доме с книгою. Свои редкие мгновения досуга он употреблял теперь на ученье. Государь не забыл слова инженера Корчмина о желании Андрея постигать науки и познакомил его с учёным человеком, Яковом Виллимовичем Брюсом, велев тому руководить занятиями «лучшего своего мастера», как он представил Андрея. Брюс встретил его приветливо и показался Андрюсу персоною весьма интересной и умной. Шотландец по рождению, Брюс, ближайший сподвижник государя, сопровождал его в поездках по Европе, был военным, артиллеристом, дипломатом, грамотеем и владельцем огромного количества книг. Так же про него шептались, что, мол: колдун, чернокнижник, маг – всё читает и читает ночами, да пишет что-то на непонятных языках.
Андрей сперва насторожился при этих слухах: маг в окружении самого Петра Алексеевича! Уж не он ли, не Брюс задумал против государя ворожить? Но при встрече предубеждение рассеялось: Брюс оказался человеком приветливым, деловитым, очень любезным; как ни старался Андрюс ощутить в нём нечто чуждое и враждебное – ничего такого не заметил. Ещё вернее было бы, если бы изумруд смог предостеречь или убедить в невиновности Брюса, но увы – это было невозможно.
Изумруд Андрей теперь носил на руке в открытую: в столице, да к тому же среди приближённых государя, дорогой перстень не смотрелся чем-то из ряда вон выходящим. Только вот пришлось ему приказать камню не предупреждать об опасности, не менять тёмно-зелёный цвет на алый – это-то окружающие уж точно бы заметили. Андрей теперь полагался больше на себя: он чувствовал приближение терзающей государя нечисти, точно зверь чуял охотников. Он привык даже во время сна не расслабляться полностью, прислушиваться и, если что – просыпаться мгновенно.
В двери постучали. Слуга Андрея, расторопный, неразговорчивый мужичок Егорка, присланный Меншиковым за домом смотреть да стряпать хоть что-то, доложил о приходе господина Миллера. Андрей не смог сдержать улыбки. Миллер! Далось же секретарю и помощнику господина Якова Брюса, умному человеку, это иноземное имя вместо своего собственного, русского.
Даниэль Миллер на самом деле звался Данилой Васильевичем Мельницыным. Андрей познакомился с ним у Брюса. Миллер был уже не юн, но крепок телом, высок и мускулист; лицо его было хотя и приятным, но ничем не примечательным. Одевался он подчёркнуто изящно, по-европейски, никогда не появлялся без парика, отлично владел шпагой и пистолетами. Яков Виллимович Брюс ценил секретаря за прекрасную память, знание языков и трудолюбие. Когда Брюсу приходилось уезжать из Питербурха, Миллер не всегда сопровождал его: хозяин нередко усаживал помощника доканчивать переводы книг либо разыскивать какую-нибудь важную деталь среди рукописей, что имелись в их доме в избытке. Когда Брюс представил их с Андреем друг другу, Миллер выразил удовольствие от знакомства и предложил свою помощь в учении. Своё обещание он не забыл – всякий раз, когда Андрей появлялся у них, секретарь наставлял его в выборе книг и объяснял трудные места из истории, немецкого языка, географии.
Миллер вошёл следом за слугой, держа в руках «Введение в историю европейскую» Самуэля фон Пуфендорфа, собственноручно переведённое на русский язык. Он, по обыкновению, поздоровался приветливо и весело, будто соскучился и был страшно рад видеть.
– Вы, господин Петров, как всегда прилежны, браво! Далеко пойдёте! Только вот не рано ли вам книги по навигации штудировать?
Он выражался на чистом русском языке без малейшего акцента – и всё же в какой-то чужой, иноземной манере. Андрей уже знал, что в молодости Миллер довольно много времени провёл в Европе, видимо, там и пристал к нему немецкий лоск. Откуда же он родом, кто его родители, оставалось неизвестным, а приставать с расспросами Андрею было неловко.
Тихон, до этого мирно дремавший на тёплой печке, поднял голову и пристально рассматривал гостя. Обычно он очень спокойно встречал посетителей, а Петра Алексеевича Андрюс даже доверял Тихону охранять пару раз – когда государь вёл важные и секретные беседы, куда Андрюсу доступа не было. Но вот Миллер почему-то вызывал у друга настороженность, впрочем, как и его господин, Яков Виллимович Брюс. Чем они ему пришлись не по вкусу, Андрей пока не понимал. Он поклонился гостю.
– Спасибо за визит, прочту и европейскую историю непременно. Сколько же книг в доме Якова Виллимовича – читать, за всю жизнь не перечитать! Благодарствуйте, Данила Васильевич…
– Даниэль, а не Данила, – учтиво, но твёрдо поправил тот.
– Ах, разве не всё равно? Вы же русский человек, – засмеялся Андрей, делая знак своему Егорке, чтобы подавал кофей.
– Нет, господин Петров, – возразил Миллер. – Вы видите, я зову вас на европейский манер. Я живу здесь, но душа моя тянется к иным странам. Никогда я не забуду мои поездки в Англию, Пруссию, Францию! И царь Пётр со мною согласен, вот что! Европейское изящество – это идеал; в этом мы с государем заодно! О, я ужасно поддерживаю его настроения…
– Мне всё равно, я всё уважаю, – Андрюс едва сдержал зевок. – И здесь, и там хорошие, умные люди есть.
Он не хотел быть невежливым, но Миллер мог часами разглагольствовать об иноземных прелестях – это порядком утомляло.
– Вы, сударь, ведь сами недавно в Питербурхе, а изволили приехать из Речи Посполитой? – спросил вдруг Миллер.
Андрей вздрогнул, сонливость мгновенно слетела с него. Он не помнил, чтобы рассказывал секретарю Брюса о своей родине. Что ещё ему известно о его прошлом?!
– Н-нет, то есть не совсем, господин Миллер. Я уехал из родного города давно, долго жил во Пскове. Там мне и посчастливилось первый раз лицезреть государя и светлейшего князя…
Андрей рассказывал, стараясь отвлечь собеседника от возможного вопроса, где он жил, когда покинул родину? Он до сих пор не смел упоминать о своём пребывании в Смоленске – и не потому даже, что всё ещё опасался обвинений дядюшки, а из-за того, что его жёг стыд. Он никогда не снимал с себя вины перед хозяином мастерской за растрату и трусливое бегство. И то, как он ударил Никиту Рагозина, Андрей тоже не забывал.
Миллер слушал спокойно, благожелательно, всем видом показывая, что интересуется собеседником. Андрей никак не мог понять, нравится ему этот человек или нет. Вроде бы добрый, обходительный, искренне заботится о нём, и всё же…
«Уж не Брюс ли подослал его ко мне? – царапнула неприятная мысль. – То-то он так старался, чтобы мы подружились».
Андрей поморщился: как же тяжело видеть в каждом встречном врага.
Он чувствовал, что человека, покушавшегося на душевное здоровье государя, надо искать где-то среди ближних его. Пётр Алексеевич высказал Андрею все свои соображения по поводу собственных зложелателей. Милославские, что держали руку царевны Софьи – но той уж больше года как нет в живых. Лопухины, возненавидевшие государя за царицу Евдокию. Или бывшая фаворитка Анна Монс с сородичами? Про неё Меншиков рассказывал мерзкое, так что Андрей как-то даже попросил его прекратить говорить так о женщине, близкой государю. Но так или иначе – Монсы были в милости у царя и всё потеряли.