Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 45)

Однако, если поделить деньги между ними тремя, этак ему, Никите, совсем мало останется. Что, если батя из Питербурха уехал куда или, упаси Боже, помер? Или даже жив-здоров, а единственного наследника вообще на порог не пустит? Нет, общие деньги следовало сохранить для себя. Поэтому Никита решился на риск. На окраине Москвы они втроём завернули в кабак; двое его сотоварищей напились допьяна и свалились с ног, он же ухитрился остаться трезвым и улизнул со всеми деньгами. Что будет с пьянчугами, когда выяснится, что они остались без денег, да ещё должны целовальнику – его не тревожило. Сами пусть о себе порадеют.

Сейчас же он должен скорее добраться до Питербурха, явиться к отцу, упасть к нему в ноги. Никита ужасно устал от смертельного риска, тяжёлой, скудной жизни в лесу, постоянных лишений. Их погибший главарь – тот самый Серый из Смоленска – был скуп, резок и безжалостен. Тех, кто хотел уйти из шайки, два раза переспрашивал: «Не передумал ли?», а когда человек отвечал отрицательно – Серый выхватывал из-за пазухи острейший, собственноручно заточенный ножик. Был их главарь необычайно ловок и быстр, даром что смотрелся тише воды, ниже травы… Валилось безжизненное тело на утоптанную траву, из яремной вены хлестала кровь. После второго такого случая охотников открыто покинуть шайку больше не находилось. А вот нашёлся один, который выдал их на допросах, и началась за ними охота, жестокая и беспощадная.

Никита шёл быстро, запыхавшись, даром, что день выдался прохладный. Кажется, погони не предвиделось – он решил сойти с дороги и немного отдохнуть. Раздвинул кусты, нашёл местечко посуше – здесь, в подмосковных лесах, да ещё и осенью это было нелегко.

С собою у него имелся кусок чёрного хлеба да тряпица с солью, вот и весь запас. Деньги надо было хранить – куда там роскошествовать! Но, прежде чем приняться за еду, Никита ещё раз огляделся – никого! – ощупал спереди собственные штаны. Нашарив небольшой потайной кармашек, он запустил в него руку: там хранились сокровища, расстаться с которыми он не согласился бы ни за что на свете! Он специально устроил карман для них не на груди или на шее: боялся, случись с ним болезнь или рана – впадёт он в беспамятство, а кто-нибудь обшарит одежду, да найдёт спрятанное… А вот в нестиранные портки лезть, авось, побрезгуют! Хотя и это было рискованно, но… Не брать с собою своё сокровище, оставить где-то закопанным он всё равно не мог.

Никита вытащил на свет Божий заветный свёрток… С тех пор, как драгоценности попали к нему в руки, он так и не мог привыкнуть к их красоте – развернул запачканную тряпицу и ахнул! Идеально огранённые, благородного тускло-зелёного цвета камни так и заиграли на слабом осеннем солнце. Камешков было три; и за каждый из них Никита перерезал бы глотку любому встречному, буде тот захотел бы их отобрать!

Тогда, в Смоленске, они напали на зажиточный дом, хозяева которого были в отъезде. Добыча оказалась недурна; да ещё тогда Никите Рагозину и улыбнулось невиданное счастье. Он не помнил, почему зашёл в маленькую спальню наверху, пока его сотоварищи запихивали в мешок столовое серебро, меховые накидки да побрякушки хозяйской жены…

Он осматривал комнату в поисках возможных тайников – быстро, споро, ибо был уже опытен в таких делах – когда понял: одна из досок пола под ногами шатается. Выломана? Никита присел на корточки, поддел ножом доску, нащупал тайник… Вовремя! На лестнице послышались тяжёлые шаги подельников; не рассуждая, он сунул за пазуху маленький свёрток.

Отчего-то он чувствовал потребность взглянуть на добычу без свидетелей. Когда уже вернулись в лес и разбойнички принялись праздновать удачу с обильными возлияниями, Никита не выпил ни капли, отговариваясь нездоровьем; а только лишь все уснули, он покинул землянку и отправился к ближайшему озерцу. Развернул ткань – в первых утренних лучах предстала перед ним невиданная красота и чистота изумрудов. Ахнув, Никита прижал их к груди, заозирался по сторонам: ни приведи Господь, проснётся Серый, увидит камни и, конечно же, захочет забрать их себе.

Он прятал их, точно заботливая кошка-мать новорождённых котят, даже во сне боялся, что отнимут. Но никто не знал о существовании изумрудов, никто не посягал на них. Вот только после того ограбления всё в шайке Серого пошло вкривь да вкось, стала она таять на глазах, пока совсем не исчезла…

Никита благоговейно перебирал изумруды: он готов был любоваться на них часами. Иногда ему приходило в голову, что, если их продать – верно, можно получить много денег. Но даже сама мысль об этом казалась кощунством! Продать такую совершенную красоту?! Нет, он и только он может ими владеть, никому не отдаст ни за что на свете!

Он неохотно спрятал камни и прислонился к дереву – усталость брала своё. Надо сосредоточиться: вот достигнет он Питербурха, разыщет отца. Коли тот не прогонит, у него Никита сможет немного отдохнуть, отогреться, поправить здоровье. А затем… Ну затем отец потребует, чтобы сын бросил свою беспутную жизнь, о которой был прекрасно осведомлён. Пусть так, Никита даже и готов согласиться. Только вот сперва он исполнит свою давнюю мечту: расквитается со старым, смертельным врагом. Тем, что снился ему ночами с тех пор, как изумруды попали в руки Никиты. Верно, это они, камешки чудесные, подсказывали ему нынешний путь: найти и расквитаться с ненавистным «другом», из-за которого всё и началось. Если бы не он, проклятый Андрюс…

Никита помнил презрительный, уничтожающий взгляд, которым наградил его Андрюс после того, как спас от нагайки купца… Андрюс был свидетелем его страха, унижения. И потом он ударил его, Никиту. Беспомощного, избитого, распростёртого на постели. Как он, вероятно, торжествовал в тот момент: мол, ведь предупреждал же, что добром эти дела не кончатся!

Андрюс ушёл тогда и больше не появился в мастерской. А на следующий день всё открылось: вернулся отец, Степан Никитич, и обнаружил пропажу многих игрушек. С испугу Никита стал открещиваться даже ещё прежде, чем отец обвинил его в краже – этим себя и выдал. Батя пристально посмотрел ему в глаза, подумал, затем задал один-единственный вопрос: «Андрюс где?»

Тут бы Никите промолчать, пожав плечами, однако вчерашний ужас все ещё был слишком силён. Он истерически закричал, что это Андрюс, вор проклятый, украл их изделия, а теперь, вероятно, скрывается… И, должно быть, выглядел Никита при этом жалким и насмерть перепуганным: отец ещё раз оглядел его и направился к ученикам – допрашивать. Те же слишком невзлюбили хозяйского сына, чтобы выгораживать его: рассказали, как Никита Андрюса всё приваживал, другом звал, а потом стал приглашать его уходить куда-то из мастерской… Ну а затем отец коршуном налетел на оцепеневшего от страха сына, силой вывернул его карманы – нашёл деньги, и гораздо большие, чем стоили деревянные игрушки. Вены на лбу хозяина вздулись, он схватил было вожжи, замахнулся… Но заставил себя остановиться. Оттолкнул Никиту, сказал с горечью: «Сам непутёвый, так ещё и того… дурачка блаженного с пути сбил. Пошёл прочь с моих глаз! Ничего от меня больше не получишь».

Никита был рад ноги унести. Ночевать ему пришлось за сараями, но он и не собирался больше оставаться в мастерской и работать на отца. Наутро он явился к Серому, своему первому «наставнику», и объявил, что отец поймал его за руку и домой ему теперь нельзя…

Потом до Никиты долетел слух, что дела у отца плохи: тот крепко запил, начал пропивать, прогуливать бережно скопленные за несколько лет деньги. И характер его изменился – энергичный, жизнерадостный мастер сделался груб, мелочен, нетерпим; подмастерьев колотил почём зря, да и на разлюбезную свою тоже пытался руку поднимать. Та, гордячка, терпеть не стала, прогнала от себя Степана Никитича. Запил отец пуще прежнего, мастерскую продал, уехал – Никита узнал, что в новый город Питербурх.

Вот так остался он и без наследства отцовского, и без лихости да удачи… Так и не сумел вытравить из памяти свой давешний ужас, когда купец его избивал, а вот Андрюс, даром, что тих да смирен – не растерялся. Никита больше ни разу не смог решиться на настоящее «дело» – выскочить на дорогу, остановить лошадей, пригрозить кистенём или тесаком да избавить путника от денег, одежды, ценностей… Всё ему казалось, что вот сейчас налетят стражники, его схватят, свяжут, сведут в приказ; поэтому был он в шайке наблюдателем, кашеваром, бегал по поручениям… А когда приходилось им «успокаивать» чересчур отважных путешественников, на это и подавно духа не хватало. Разбойнички его заметно презирали, и Серый не ставил ни во что.

На всю жизнь запомнил Никита презрительный взгляд Андрюса и его слова: «Видел я, каков ты был смельчак перед купцом! Нет, Никитка, не по тебе это дело, бросай ты глупости свои, пойдём-ка лучше, повинимся перед твоим отцом да растрату отработаем». И ведь всё, как Андрюс сказал тогда, так и вышло, не иначе, как сглазил! А он-то так мечтал у лихих людей власть приобрести, чтобы его боялись, почитали, имя вслух остерегались произносить! Да если бы Андрюс тогда разделил бы его, Никиты, стремление жить смело, беззаботно, лихо – ух, каких дел могли они вдвоём наворотить! Отчего-то Никита был уверен, что это Андрюс отверг его дружбу, щедрость, поддержку – и этим загубил удачу, что с той поры повернулась к нему тылом.