Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 22)

Выбравшись на берег, он отряхнул влажные волосы и побежал вперёд, к лесу… Луну начали заволакивать облака, стало гораздо темнее, да и Андрюс не представлял, куда, собственно, идти? Искать болото или лесное озеро? Да разве ж найдёшь в темноте, а времени у него осталось совсем мало!

Он пошёл дальше, наугад… Андрюс уже жалел, что оставил Ядвигу; ему представлялось, что вот именно сейчас ей становится хуже, а ведь он мог хоть чуть-чуть облегчить её страдания! И ещё – с чего он вообще решил, что пане Гинтаре станет спасать его сестру? Какое ей дело до Ядвиги? Гинтаре помогала Андрюсу потому, что считала его способным к магии – но ведь она не добрая волшебница или знахарка, которая исцеляет обычных людей…

Вокруг вовсе сгустилась тьма; лес был незнакомым, он не знал Андрюса и относился к нему недоверчиво. Это чувствовалась и в сторожкой тишине, и в подмигивании еле заметных глазков-светлячков среди молодой зелени. Здесь к нему присматривались. Но Андрюсу недосуг было кого-то опасаться. Он вскинул руку и велел изумруду освещать дорогу… Бледно-зеленоватое сияние, точно от чудесного фонаря, разлилось вокруг него, тьма отодвинулась вглубь. Андрюс внимательно прислушивался: не раздадутся ли лёгкие шаги, пение бузинной свирели, да хоть шипение змеиное!

Ничего. Лес будто бы замер, не желая отвечать, подпускать его к себе – и Андрюса охватило отчаяние.

– Гинтаре! Пане Гинтаре! Услышьте, помогите мне, сделайте милость!

Его зов упал в пустоту. Андрюс прошёл ещё несколько шагов и рухнул на колени.

– Пане Гинтаре, где же вы? Никто больше, кроме вас, горю моему не поможет…

И тут он не услышал, скорее почувствовал – Тихон! Друг молчком вынырнул откуда-то из густой тьмы, уткнулся влажным носом ему в ладонь; Андрюс помертвел. Тихон пришёл к нему: это могло значить только одно…

Всё закружилось вокруг него, казалось, настороженно-молчавший лес помчался вдруг в бешеной пляске. Андрюс ощутил горячим лбом влажную, прохладную землю и молча, изо всех сил вгрызся в неё зубами… Тихон беспокойно ворчал над ухом, а откуда-то издалека, глухо, словно из тумана, донеслось запоздалое пение свирели…

Потом он вспоминал – смутно, отрывками – как она, прекрасная и величественная в лунном сиянии, приблизилась к ним. Тихон стрелой кинулся к Гинтаре, стал ласкаться; а он, Андрюс, не мог даже встать и поклониться… Жестокая боль жгла его изнутри, выжигала самое сердце, рвала его на части, а голова, казалось, пылала огнём… Не смог! Не уберёг! Не успел! Вся его сила, которую он, капля за каплей, готов был отдать за спасение Ядвиги, снова оказалась бесполезной!

Андрюс не мог ни плакать, ни говорить; лишь глухо мычал и, уткнувшись лицом в землю, отчаянно вцеплялся зубами в какие-то коренья, стебли трав… Вероятно, он был страшен и чёрен от грязи. Гинтаре что-то говорила, но её слова были сейчас для него более бессмысленными, чем птичье щебетание. Что бы ему не сказали, это не имело никакого значения. Ядвига умерла! А он бросил её одну, не позаботившись облегчить её страдания; выходит, в момент смерти рядом с сестрой был только Тихон!

Андрюс забился на земле, он ударялся лбом о корень дерева, стремясь причинить себе физическую боль… Гинтаре с силой удержала его; она положила его голову к себе на колени и прижала ладонь к его груди… Андрюсу показалось, что к его обожжённому сердцу прикоснулись чем-то нежным и прохладным.

Гинтаре покачала головой, поманила к себе Тихона и что-то прошептала ему. Тот выслушал и стрелой помчался по поляне… Перед взором Андрюса стоял туман; кажется, вернувшись, Тихон принёс в зубах какой-то белый цветок. Гинтаре обрывала лепестки и растирала их своими тонкими пальцами, отчего лепестки источали сияние, подобное лунному, и тонкий, нежный аромат, не похожий ни на сирень, ни на яблоневый цвет…

Ладони Гинтаре пахли сладко, точно майский мёд. Она перебирала волосы Андрюса, и огненный обруч, до боли стискивающий его голову, распадался на куски… Потом Гинтаре снова положила руки ему на грудь – сделалось легче дышать.

Краем сознания он понимал, что она снова спасает его, но в этот раз вместо благодарности и восхищения испытывал горькую обиду и неприязнь. Где была она, Гинтаре, когда умирала Ядвига, почему не слышала, как Андрюс отчаянно взывал к ней? Почему не помогла в тот единственный раз, когда ему больше всего требовалась её помощь?

Когда жаркие лучи солнца начали заливать поляну и птицы торжествующе запели в полный голос, Андрюс сделал над собой усилие и встал. При свете дня Гинтаре показалась ему ещё краше, чем прошлым летом – она была сама как настоящая весна: румяная, здоровая, цветущая, рыжие волосы подобны солнцу, глаза – точь-в-точь расплавленный янтарь. Андрюс сухо поклонился ей и машинально бросил взгляд на ведьмин перстень. Камень был тёмно-розовым, обжигающе-горячим, но и это на сей раз оставило Андрюса равнодушным.

– Благодарствую, пане, – его голос звучал спокойно, почти безжизненно. – И простите, что обеспокоил; больше этого не повторится. Прощайте. Тихон!

Кот помедлил мгновение, потёрся о колени Гинтаре, замурлыкал, глядя ей в глаза – та наклонилась и погладила его.

– Тихон, нам пора возвращаться, – холодно сказал другу Андрюс.

Он повернулся и зашагал прочь. Спиной он чувствовал изумлённый взгляд Гинтаре; что же, возможно, когда-нибудь он пожалеет о том, что был так неучтив. Но теперь ему надо идти домой, попрощаться с Ядвигой. Андрюс не сомневался: умирая, сестра простила ему невольную вину перед ней и молилась только о том, чтобы он был счастлив.

Андрей Иванович стоял, прижавшись лбом к оконному стеклу, и смотрел на улицу. Этот майский день он всегда посвящал Ядвиге, её благословенной памяти. Это был единственный день в году, когда он позволял себе плакать; кроме Тихона, никто не знал его слабости и никогда не видел его слёз. Хранители ведь не плачут – только лишь несколько раз за всю свою многовековую жизнь.

Похороны промелькнули для него будто во сне. Кажется, они с Иевой, благодаря советам хозяйки, как-то разыскали католического священника, который согласился взять на себя поминальную службу… Андрюс в последний раз вгляделся в исхудавшее и такое умиротворённое лицо Ядвиги, поцеловал её в лоб… Будто сквозь толщу воды до него доносились рыдания Иевы и матери, бессмысленно-настойчивые вопросы отца: «Где мои дочери, где Ядвига и Катарина?» Вот и ещё уменьшилась их семья.

Без Ядвиги Андрюс как-то сразу оказался одинок – окончательно и бесповоротно. Он ходил на верфи, трудился усердно, но, памятуя случай с Никитой, опасался заводить дружеские отношения. Он редко беседовал с товарищами по душам, после окончания трудового дня сразу уходил домой, в город или на реку. Старший мастер, плотник Овсей, был Андрюсом весьма доволен, доверял ему самые сложные работы, а вот среди товарищей утвердилось мнение, что он, Андрюс, хотя и умел, да заносчив и высокомерен. И он ничего не делал, чтобы сблизиться с ними хотя бы чуть-чуть.

Как-то ранним утром, собираясь на работу, Андрюс позвал Тихона. Однако кот не откликнулся и не появился, откуда ни возьмись, из темноты – как теперь он часто делал, иногда до смерти пугая старушку-хозяйку. Андрюс просил его не пропадать ночами. После смерти Ядвиги сердце у него щемило не переставая, он говорил себе, что не может потерять последнего, единственного друга.

Тихон, однако, стал отважен до безрассудства. От него разбегались городские собаки, а местные коты и вовсе боялись даже появляться вблизи их небольшого дворика… Андрюс не опасался, что кот попадёт под телегу или копыта лошади, но вот эти таинственные ночные отлучки приводили его в недоумение.

– Раньше ты никогда так надолго не исчезал, – говорил другу Андрюс. – Хоть покажи мне, куда ты ходишь, кого встречаешь там.

Но кот лишь насмешливо щурил ярко-зелёные глаза и одним мощным прыжком взлетал к хозяину на плечо. Слушая его переливчатое мурлыканье, Андрюс улыбался против воли и не мог обижаться. Наверное, придёт время, и Тихон перестанет скрываться.

И вот, нынешним утром, когда Андрюс уже собирался идти со двора, Тихон молниеносно прошмыгнул в щель под забором и вспрыгнул к Андрюсу на руки. Привычно приласкав его, Андрюс вдруг ощутил болезненно-знакомый аромат, нежный, сладкий – и при этом, казалось, растревоживший недавнюю, едва зажившую рану. Так пахли ладони Гинтаре в ту страшную майскую ночь, когда умерла Ядвига.

Гинтаре. Значит, это к ней ходит Тихон, это её руки прикасались к нему. Андрюс пока не понимал, что именно он почувствовал, когда вспомнил о лесной колдунье. Тогда, в их последнюю встречу, он решил, что больше они не увидятся. Беседы с Гинтаре ничем не помогли его семье, а если бы он не ушёл тогда её искать – Ядвига не умирала бы в одиночестве. Незачем больше даже думать об этом таинственном, странном существе!

Но всё равно, Андрюсу хватило мужества признаться себе – его тянуло к Гинтаре какой-то удивительной силой. Было ли это воздействие ведьмина камня, желание узнать побольше о себе и своём непонятном даре или что-то иное? Этого он не знал, и не решился ни запретить Тихону уходить ночами в лес, ни присоединиться к нему. Хотя по вечерам друг призывно сверкал глазами, кружил вокруг хозяина, держа хвост трубой, – всем своим видом показывал, что приглашает его следовать за собою.