Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 21)

– Как думаешь, мы с ней ещё свидимся? – спрашивал Андрюс Тихона – тот всегда понимал, кого хозяин имеет в виду. – Ты, если увидишь её где – предупреди меня, тотчас же.

Но сам он вовсе не был уверен, что пане Гинтаре захочет вновь его увидеть. После того, как Андрюс показал себя таким слабым и ничтожным тогда, у костра, им же зажжённого – вероятно, она не считает, что с него получится какой-нибудь толк. Если всерьёз подумать, то и Бог бы с ней, но сердце Андрюса отчего-то щемило при мысли, что они не встретятся больше.

Они поселились неподалёку от Запсковского большого моста, у Рыбницкой башни. Из окон видно было, как спускались к реке низкие, деревянные рыбные ряды. Наняли горницу с примыкавшим сенником – для родителей – у пожилой вдовы хозяина лодки, рыбного торговца.

Хозяйка была старушка тихая, немногословная, которая едва ли не весь день проводила в церквях, а дома прочитывала все молитвенные правила, как положено. Она почти не спрашивала родителей Андрюса: кто они такие, да откуда – лишь заботилась, чтобы за постой платили вовремя.

Иева и Андрюс с первого же дня во Пскове стали искать работы: Иева, по совету хозяйки, отправилась к её знакомой, жене богатого купца – в швеи. Андрюс же направился в город, поглядеть, как там и что. Слышал он, что недавно здесь, во Пскове некое «кумпанство», как нынче говорили, основало полотняный заводик, а ещё – корабельное строительство на реке Великой, что в Псковское озеро впадала. А раз есть строительство – стало быть, и плотники нужны.

На верфях работа шла полным ходом: под шуршание и грохот льдин люди сновали вокруг остова недостроенного корабля. Там пилили, стучали, привозили, подносили… Пахло горячей смолой, на берегу же сушили уже готовые паруса. Андрюсу вмиг стало весело от этой суеты, даже позабылось неприятное, гнетущее чувство, что вызвала в нём встреча с Ивашкой.

На деле ему пришлось показать себя в тот же день: подошёл корабельный мастер Овсей; узнав, что крепкий, широкоплечий юноша ищет работы, приказал ему идти к пильщикам. Затем поставили его доски обтёсывать, затем плоты связывать… Андрюс поглядывал на неготовые судна и ладьи: обнажёнными рёбрами они напоминали скелеты огромных сказочных морских животных. И несмотря на усталость, грубую тяжёлую работу – какие уж там бусики да шкатулки лаковые! – был рад, что очутился здесь.

Так и потекли дни… Андрюс на работе держал себя тише воды, на вопрос: «который год?» благоразумно отвечал «шестнадцать», ему и верили. Звали его здесь все по-русски: Андреем, либо Андрюхой. Как и в Смоленске, он всегда носил ведьмин перстень с собой, в потайном кармане, но забавлялся с ним только в воскресенье и праздники. Андрюс теперь мог с уверенностью сказать, что убивать да запугивать было далеко не пределом возможностей колдовского камня.

Как-то нашёл он на берегу рыбку, небольшую, красивую, серебристую, хотел в реку вернуть, а та уже и биться переставала… Жаль, а что поделать? Он присел на корточки, погрозил пальцем Тихону, который азартно облизывался, и почувствовал в ладони знакомое тепло. Поднял руку с перстнем медленно, осторожно – одна лишь искорка стекла с камня, вспыхнула в бесцветных рыбьих глазах – и рыбка ударила хвостом, сперва тихо, потом сильнее! Получилось! Андрюс выпустил её в воду, та резво подпрыгнула и ушла на глубину! Андрюс даже засмеялся от радости, а вот Тихон посмотрел на хозяина с укором, зашипел возмущённо.

И совсем бы хорошо было, только лишь одно заставляло Андрюса замирать от ужаса, прислушиваться по ночам и молить Бога о чуде – том чуде, которое сам он, как бы ни хотел, не мог сотворить. Возвращаясь домой, он слышал кашель Ядвиги, видел алые пятна на её ввалившихся щеках и боялся тех самых слов, что нечаянно вырвались у любимой сестры в промозглое зимнее утро, когда они бежали из Смоленска.

12. Диво вешнее

Май выдался роскошным: солнечным, ветреным, пьяно-душистым, шумящим нежной листвой и радостью зрелой весны. Искрилась река под тёплыми лучами, улыбались прохожие и все голоса вокруг казались звонкими и молодыми.

Андрюс безучастно отмечал всю эту красоту и иногда задавал себе вопрос: было бы ему легче сейчас, если бы погода была скверной, как в ноябре, а природа умирала бы, а не возрождалась? Возможно, тогда случившееся не казалось бы настолько горьким и несправедливым. Ядвига слегла окончательно в одну из чудесных, тёплых ночей…

В открытые окна врывался одуряюще-сладкий аромат сирени, но она не слышала этого запаха. Сестра, как всегда, пуще всего боялась утомить, опечалить родных, она просила матушку ложиться спать, говорила, что ей лучше – а ещё, опасаясь за Иеву, не допускала ту к своей постели. «Вдруг хвороба эта к ней пристанет, скажите, матушка, чтобы не подходила ко мне», – просила она.

Андрюс же за себя не боялся: они с Ядвигой доверяли колдовской силе, что служила ему защитой. Он сидел рядом с сестрой, говорил с нею о разных пустяках, а та лишь тревожилась: как-то сложится жизнь у Андрюса с Иевой, найдут ли они своё счастье? Ядвига умоляла его всё-таки учиться грамоте, да не только, как сейчас: письмецо прочесть да буквы кое-как нацарапать; а книги разные учёные, языки, всё чтобы ему было по плечу. Андрюс и сам, когда видел настоящие книги, испытывал восторг и благоговейный страх одновременно; а ещё он представлял, что когда-нибудь у него будет полон дом книг, и все-то он прочесть сможет… И он обещал это Ядвиге.

В последние дни сестру начала терзать лихорадка: её бросало то в жар, то в холод, она стучала зубами и с головой зарывалась в одеяло. Ни огонь в камине, не горячее молоко, ни меховая полость – ничего не помогало. Тогда Андрюс брал её страшно исхудавшую ледяную руку, закрывал глаза и старался сосредоточиться как можно сильнее… Зеленовато-изумрудные искорки стекали с его пальцев и неспешным ручейком бежали по бледной ладони Ядвиги. Дыхание её становилось ровнее, она переставала дрожать, даже упорный надсадный кашель постепенно унимался.

Андрюса охватывала безумная надежда: не сможет ли он своим колдовством вылечить сестру или хотя бы продлить её дни? Ему казалось, она стала меньше харкать кровью, и даже болезненный блеск её воспалённых глаз вроде был не таким пугающим. Однако проклятая хворь всё равно одерживала верх: Андрюс не мог ещё заставить изумруд работать на него непрестанно: стоило ему оставить Ядвигу хоть на пару часов, как ей тут же становилось хуже… Он почти не спал, ел на ходу; на верфи мастер грозился прогнать за то, что Андрюс каждый раз опаздывал. А не ходить на работу было нельзя – кто будет кормить родителей?

Андрюс исхудал, измучился, отвоёвывая у смерти ещё немного, совсем немного часов жизни любимой сестры… Ночами он держал её руку, а ведь приходилось следить, чтобы волшебство изумруда струилось нужным ему тоненьким ручейком. Он боялся, что, если перестанет контролировать его силу – магия перстня просто убьёт Ядвигу на месте.

И однажды он заметил, что злая болезнь побеждает: он уже не мог согреть сестру, не мог утихомирить мучительный кашель… Андрюс сгоряча приказал камню дать больше зелёных искр – Ядвига тихо вскрикнула и отдёрнула руку. На её ладони алел ожог.

– Прости, прости, Бога ради, – повторял Андрюс, покрывая поцелуями её прозрачную кисть. – Прости, сестрёнка, я забылся. Больше не буду.

Но Ядвига лишь улыбалась, глядя куда-то поверх его головы.

– Что ты там видишь? – спросил Андрюс. – Открыть окно?

Однако сестра вздрогнула и покачала головой.

– Там туман, холодно, морось… Люди измучены и ждут избавления, солнца не видят… Души загубленные преследуют… Его.

Бредит, с отчаянием сообразил Андрюс. Он отворил окно – в комнату, пропитанную тяжелым запахом болезни, ворвались сладкие ароматы черёмухи и сирени.

– Нет, нету никакого тумана, погода хороша. Завтра, как тебе лучше станет, выйдем с тобой во двор, посидим на солнышке, я тебе цветов нарву, – пробормотал он.

Ядвига взглянула на него прояснившимся взором.

– Ты прости меня, братец.

Андрюс бежал вдоль берега – ночь была тихой и ясной, река чуть слышно шелестела и вздыхала, отражая тёмными водами мерцание луны.

Он больше не мог помочь сестре, не был способен даже избавить её от страданий, лихорадки и бреда… Но если пане Гинтаре отзовётся на его отчаянную мольбу? Ведь она два раза его самого от смерти отводила!

Но он понятия не имел, как её найти, как позвать – Гинтаре всегда появлялась сама. Тихона Андрюс оставил дома рядом с Ядвигой, запретив покидать её хоть на минуту… Отчего-то ему казалось страшным, что сестра окажется наедине с беспомощными, отупевшими от нового горя родителями.

На другом берегу реки могучим частоколом выстроился лес. Стало быть, туда ему и надо: Гинтаре, диво лесное, к городу близко, наверное, не подходит. Он беспомощно обернулся, припоминая, далеко ли до моста, однако ночью, при свете луны всё казалось не таким, как днём… Андрюс подумал немного и начал снимать башмаки и кафтан. Оставшись в рубашке и кюлотах, он вошёл в воду, слегка вздрогнув, когда обжигающе-холодные струи коснулись его кожи. Он сделал глубокий вдох и поплыл по направлению к лесу; течение почти не ощущалось, а от быстрых движений он скоро согрелся. Андрюс сперва боялся потерять изумруд – он знал, что вода снимает кольца – однако не тут-то было: перстень держался крепко, точно влитой.