Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 24)

– Ну, что замечтался, точно влюблённый? Домой-то собираешься? – шутливо поддел Андрюса Овсей Овсеич.

– Да… Счастлив генерал-майор, что ни день – государя видит, – вздохнул Андрюс.

Овсей рассмеялся громко.

– Ох уж да, он-то видит! И ты видел! Ну что, тоже никак счастлив теперь?

– Я государя видел? Когда это? – испугался Андрюс.

– Да ты сам ему фигуру галеонную показывал! Это он тебе велел денежек передать, ты ему глянулся.

– Тот, высокий? Какой же это государь?! Овсей Овсеич, да что ты, никак шутишь? Разве царь таким может быть?

– Мы с его величеством и в Воронеже флот строили, – слегка обидевшись, молвил Овсей. – Нешто я его не узнаю? Да и он старого Овсея вмиг припомнил. Любит он так путешествовать – чтобы никто не знал, что царь, не чествовал да на коленки не вставал, а звали его чтоб Пётр Лексеич, по-простому. Это он бояр да дворян-бездельников строжит, а нас – мастеров, корабелов, кто ремесло знает туго, ещё как жалует!

Андрюс почти задохнулся от волнения… Всё это совпадало с тем, что он слышал о царе раньше – но теперь, когда он увидел его воочию, ему было нелегко принять, что государь – он такой… Худой, нервный, губы кусает, всё о чём-то думает. Да Меншиков, и тот выступает царственней, хотя из грязи вылез! И, хотя по-человечески Пётр Алексеевич ему понравился, как-то не вязался его облик с тем, что Андрюс вымечтал себе. Теперь государь казался ещё более непонятным, нереальным – трудно было бы найти способ общения с ним. Ну ведь не будешь же к нему, как к Овсеичу! И ещё: страшный рассказ о повешенных стрельцах, история Ивашки, что бежал на Онежское озеро – как всегда напомнили о себе болезненно и неприятно. И в этом была воля государя Петра! Как же в одном человеке могло уживаться столько противоречий?

Андрюс медленно брёл домой. Над ним в холодном чёрном небе сверкали звёзды, под ногами крутился Тихон, прибежавший встретить хозяина, но тот так глубоко погрузился в свои мысли, что не замечал ничего вокруг: высочайший визит полностью выбил его из колеи… Под ногами поскрипывал первый снег, едва-едва покрывший толстый слой пожухлых листьев. Вот уже и снег. Снег?!

От внезапного осознания Андрюс чуть не наступил на Тихона. Сегодня он собирался к Гинтаре и… По-видимому, опоздал.

Он резко повернул к мосту через Великую. Идти было далеко, а одет Андрюс ещё по-осеннему. Над рекой засвистел ветер: сначала тихо, незаметно, затем всё увереннее. В глаза ему полетела колкая снежная крупа, щеки и уши обжигало первым морозцем; Андрюс дрожал, но шёл. Верный Тихон неутомимо бежал рядом, и вид у него был весьма невесёлый…

Достигнув опушки леса, они остановились, окоченевшими руками Андрюс вынул свирель и поднёс к губам. Его охватили запоздалое раскаяние и безумная надежда: что, если Гинтаре всё-таки ждёт его? Она ведь сама его позвала!

Он пытался наиграть на свирели ту простенькую песенку, которую вспоминал дома, но тщетно – руки онемели от холода, губы сводило, в ушах свистел ледяной ветер… И всё сыпались и сыпались твёрдые, холодные крупинки из туч. Андрюс не смог сыграть ни ноты Вокруг было темно, пусто, угрожающе шумел чёрный, продуваемый яростным ветром лес. Сейчас он был враждебен куда больше, чем в ночь смерти Ядвиги – и Андрюс отступился. Гинтаре больше не желает его видеть. Она никогда к нему не придёт.

Дальше время потекло с какой-то невыразительной быстротой: вроде ничего не происходило, а вот и лето пришло, ан глянешь – уже и зима. Андрюс работал, частенько подменял уже прихварывающего Овсея Овсеича. А ещё он не дотрагивался до ведьмина изумруда и вообще редко думал о нём, а когда вспоминал – ему казалось, что и волшебная сила куда-то ушла. Камень как камень.

Андрюс не мог бы сказать, делает ли это его несчастным – нужды использовать изумруд не было совсем, и в жизни его семьи словно наступила какая-то ровная бесцветная полоса, когда вроде бы ничего худого не происходит, но и доброго мало. Андрюсу минуло уж семнадцать, мать начала поговаривать, что вот надо бы о женитьбе подумать, на что он пожимал плечами. Сколько не встречал он во Пскове красивых девок, иные и поглядывали на него полыхающими очами – после Гинтаре казались они ему унылыми, блёклыми, едва не бесполыми… Но что толку было вспоминать жаркую полуденную красу дива лесного – уж несколько лет от неё не было вестей.

Иева, четырьмя годами старше Андрюса, тоже была не пристроена. И хотя характером уродилась смирна, тиха, лицом пригожа, а не нашлось во Пскове жениха для девушки-иноверки. Подруг у неё не завелось; по праздникам сестра сидела дома, ухаживала за родителями, прибиралась – всё молча, покорно. И казалось, сама судьба ей уготовила остаться вековухой – молчаливой да работящей. От всего этого тайком плакала мать по ночам: двух детей потеряла, а двум оставшимся никак счастья нету, даром что живут тихо, спокойно, не голодны-оборваны.

Воротившись как-то домой, Андрюс ещё даже дверей не открыл, а уже понял: что-то дома неладно. Несколько лет «молчавший» изумруд, что он по привычке носил в кармане, вдруг не просто потеплел – стал горячее угля, так что Андрюс аж вскрикнул и выругался сквозь зубы. Он достал кольцо и обмер: камень из травянисто-зелёного превратился в алый, уж не изумрудом, а лалом смотрелся.

Андрюс надел перстень и почувствовал: даже золото разогрелось, а лишь только кольцо скользнуло на его палец – сомкнулось, словно влитое, будто нарочно подгоняли его на Андрюсовы возмужавшие, мозолистые руки! И так это было хорошо, что он едва не засмеялся от радости, но тут же снова насторожился. Просто так не стал бы перстень предупреждать – опасность, стало быть, или произошло что-то.

Из-за двери донёсся испуганный крик матушки, протестующий возглас, неразборчивые причитания, а потом резкий, глумливый хохот – вроде голос Иевы, а вроде и не её… Да и не стала бы тихая, послушная сестра вот так хохотать матери в лицо, если только в своём уме она! Или же кто-то к ним в дом в облике Иевы заявился?

Он толкнул дверь. Едва увидев Андрюса, мать с криком кинулась к нему и попыталась загородить собою… Но он осторожно отстранил матушку – его взгляд прикован был к сестре. Всегда смирная и почтительная Иева сидела, развалясь, в отцовском кресле и с бесстыдной ухмылкой глядела на них с матерью. Андрюс без слов вскинул руку – с перстня готовы были сорваться смертоносные искры…

– Пришёл, братец! Ну что, матушка, может уж и время рассказать всё как на духу? Должок-то ваш, а? Думаете, забыла?

За плечом Андрюса мать выла отчаянно и безнадёжно, а он стоял неподвижно и вглядывался в незнакомое, искажённое отвратительной гримасой лицо Иевы… Вот оно начало меняться, покрываться морщинами, глаза из светло-серых стали сперва чёрными, а затем ярко-зелёными… Проглянули почти забытые, но такие ненавистные черты, сразу напомнившие родной дом, смерть Катарины, пепелище…

– Ведьма! – сквозь зубы сказал он.

Шагнул вперёд, схватил её за шею, практически поднял в воздух, сдерживаясь лишь, чтобы только не задохнулась совсем. Она забилась в его руке, но вырваться не смогла.

– Силён! Силён стал, отрок! Не мне, старухе с тобой тягаться! – просипела еле слышно.

Андрюс швырнул её обратно в кресло, придавил обеими руками к жёсткой спинке.

– Где Иева?! Где сестра, отвечай, проклятая! Зачем в её тело залезла, как смела осквернить её своим духом поганым?

– Тут… Тут твоя Иева, сидит, не ворохнётся… Я её не трону, мне другое надобно! Ты у матушки своей спроси про это, крестничек.

– Меня подруга матери крестила, а не ты! Если б не спряталась в тело сестры – вырвал бы язык твой паршивый! – гневно бросил Андрюс.

– Зря ты так, ох, зря… Не зли меня, отрок, а то не видать вам с матушкой Иевы вашей, – прокряхтела ведьма, безуспешно пытаясь вывободиться.

– Агне… Да ведь они не знают ничего! Верни Иеву, верни мне дочь последнюю, ради Христа! – плакала мать.

– Чего это я не знаю? – недоумевал Андрюс. – О чём вы, матушка?

– Он правда не знает! – с отчаянием повторила мать. – Агне, будь милосердна, дай с сыном поговорить! Не трогай дочь, ради Девы Марии…

Ведьма зашипела, точно гадюка, так что мать испуганно замахала рукой; Андрюс разобрал слова: «Ну смотри у меня, на этот раз не обманешь, я за своим пришла и с пустыми руками не уйду! Ясно, крестничек? А сестрица твоя будет спать, покуда матушка должок не отдаст! Помни, красавица моя: добровольно!»

Наступила тишина. Лицо Иевы-Агне разгладилось; теперь перед Андрюсом полулежала в кресле прежняя Иева, только казалось, что она – без чувств. Мать с рыданием кинулась к ней, пытаясь оживить, разбудить – тщетно! Иева не шевелилась. Андрюс дождался, пока матушка уйдёт к колодцу за свежей водой, приказал изумруду отогреть Иеву, придать ей жизненных сил, но и это не удалось. Сестра вздохнула, щёки её слегка порозовели, руки стали тёплыми, однако она продолжала крепко спать.

Когда мать вернулась, они вместе уложили Иеву на постель, накрыли одеялом. Йонас в это время всегда ходил к ксёндзу, что хоронил Ядвигу – единственному человеку во всём городе сделавшемуся ему другом. Андрюс дал матери выпить воды, усадил её в кресло лицом к окну, примостился рядом. Только сейчас он заметил, как одним моментом постарела, сгорбилась она, словно ужасу давнему, позабытому, прямо в глаза заглянула…