Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 25)

– Рассказывайте, матушка, – попросил он. – Надо нам Иеву спасать, пока ведьма проклятая её вовсе не загубила.

Мать, не отрываясь, глядела на изумруд, снова ставший своего природного цвета – с него срывались мелкие искорки.

– Вот, вот оно, – прошептала одними губами. – Вот и расплата. Столько лет прошло – ан нет, всё равно догонит. Не уберегла я никого из вас…

– Рассказывайте, матушка, – повторил Андрюс. – Клянусь, вас и сестру не дам в обиду. Вы же слышали, что ведьма сказала – я теперь сильнее.

– То-то и оно, – произнесла мать. – Я-то думала, всё прошло, всё забудем. Ну что уж, узнай теперь и ты, сынок, тайну свою – пора.

14. Ведьма-крёстная

– Уж как мы с твоим отцом сына-то хотели, и сказать нельзя! Три девки у меня родились, так мы с Йонасом хоть и рады им были, но только и молились: «Господи, сыночка бы!» И вот как узнала я, что снова в тягости, обрадовалась, думала: вняли небеса молитвам нашим! Прямо как на иголках была, не могла дождаться, когда возьму ребёночка на руки, узнаю наверняка, что сын.

Тут на беду, тётка твоя мне и говорит, мол, Агне-ведьма умеет младенца во чреве видеть. Кое-кому из баб она предсказывала, кого родит, сына или дочь, и ни разу не ошиблась. Только, значит, плату она может потребовать за свою работу, да не деньгами, а чем ей платили, никто не рассказывал.

И так мне это любопытно стало, что Йонасу-то я ничего не сказала про Агне – пошла к ней. Прихожу, а она уж с порога угадала, с чем я заявилась. Велела лечь, руки мне на чрево положила, стала прислушиваться, а потом рассмеялась этак громко да грубо, и говорит: «Рано, красавица моя, радовалась – опять девчонку носишь, четвёртой уже будет!»

Сердце у меня так и оборвалось – я-то уже сынка намечтала себе, разговаривала с тобою, имечко придумала… Вышла я от неё и ну рыдать. Тётка твоя меня встретила, языком поцокала – догадалась. А я оборачиваюсь, вижу, Агне в окно на меня смотрит да подмигивает. И дёрнул же меня дьявол к ней в другой раз прийти, ночью. Я ей и говорю, мол, послушай ещё раз, может, ошиблась ты, может, всё-таки мальчик? И ещё сказала ей: просто сердцем чувствую, что сын у меня будет.

Агне меня на смех подняла, что ничего я не чувствую, просто хочу парня родить, а не могу. А потом задумалась она и говорит: «Могу помочь. Коли так уж хочешь, сделаю я, чтобы ты мальчика родила, но не задаром!». Я ей: «Заплачу сколько хочешь, цепочку свою золотую продам, браслет свадебный», а она перебила, говорит: «Знаешь, сколько у меня добра этого, каменьев всяких? Не нужно мне твоего золота и денег, мне другое надобно». «Что же?» – спрашиваю, а у самой внутри так всё и трепещет… Агне ещё подумала и отвечает: «А это я тебе после скажу. Если получится моё колдовство и родишь мальчишку – тогда и расплатишься. Я никогда не обманываю и плату зря не беру, даром вы все меня проклинаете».

Стало мне страшно с ней связываться, но Агне мне сказала, что силою не заставляет, но только, чтобы я долго не думала, ибо времени осталось мало – волшебство её, так, чтобы на младенца во чреве действовать, только на первых порах и может получиться… Голова у меня пошла кругом, думаю: как это я против Бога идти собираюсь; и всё равно, как представлю, что сынок у меня будет долгожданный, так делается сладко, так радостно… Взяла да и согласилась.

Агне-ведьма ещё пообещала, что если уж удастся её волшба, так сын у меня будет чистое загляденье: собою прекрасным, здоровым, разумным да добрым… Таким ты и получился. Вот мы и договорились, что буду я по ночам к ней ходить и станет она надо мной колдовать. Это уже я никому не рассказывала, одна ходила, тайком.

Мать остановилась передохнуть, и Андрюс тотчас припомнил давний разговор с сестрой.

– Ядвига знала, – хмуро сказал он. – Она за вас опасалась, матушка, чтобы не случилось чего, бегала к Агне за вами.

– Знала? – всхлипнула мать. – Ох, дочка-дочка… Она и малая разумней меня, дуры набитой, была.

– Будет, матушка, не угрызайтесь, – примирительно проговорил Андрюс. – Дальше-то что случилось?

Мать прерывисто вздохнула.

– Дальше-то… Ну стала я это к ней ходить; она всякий раз мне велела на лавку укладываться, руки мне на чрево клала и слушала, долго-долго… А затем доставала какой-то цветок, белый, не знаю, как зовётся. Растирала его в руках, шептала что-то. Я всегда лежала и запах от её пальцев слышала, сладкий такой, чисто медовый…

– Как? – Андрюс едва не задохнулся. – Медовый?

– Да-да, – кивнула мать, думая о своём. – Это всё её колдовство такое было, она этим цветком меня растирала; а потом я засыпала. Агне там ещё что-то делала, заклинания творила, и всегда перстень у неё светился: так нежно, красиво, тепло от него шло – согревал он меня. Как выйду от неё, от Агне – чувствую, что помолодела, поздоровела, сил прибавилось; лечу, как на крыльях, будто не в четвёртый раз брюхата.

– Вот, значит, как… – пробормотал Андрюс.

– Ну, значит, доносила я тебя до срока, появился ты на свет; такой чудный да красивый, прямо ангелочек Божий! – мать всхлипнула. – Никогда я таких прекрасных ребятишек не видела! Да и повитуха, и подруга моя, что помогать приходила, все в один голос: что, мол, за младенец – чистый ангел! Вот как настала ночь, и вижу я – вдруг они все: и повитуха, и подруга, и Йонас, и дети заснули, точно мёртвые. Одни мы с тобой не спали; я лежу, держу тебя у груди… И тут дверь отворилась, я так и обмерла. Входит она, Агне-ведьма. Испугалась я, тебя прижала изо всех сил; уходи, говорю, а не то закричу, соседи сбегутся! А она, проклятая, смеётся и говорит, мол, никто не придёт – они спят. А ты, говорит, красавица моя, про должок свой помни. Дай-ка, говорит, на младенчика, крестника моего, взглянуть; и руки свои нечистые к тебе тянет.

Только я тебя не дала. Отвечаю ей: «Что хочешь за услугу, говори! Заплачу, сколько надо, а до дитя не дотрагивайся!»

Ну, она снова рассмеялась и говорит: плата за твоё рождение такая будет: чтобы вскормила я тебя, вырастила, выпестовала, а когда нужный день и час настанет, тогда она, Агне, за тобою придёт. И чтобы я тебя добровольно отпустила да велела тебе, сынок, с нею идти, куда поведёт. И ещё сказала: не беспокойся, мол, ты жив-здоров будешь, счастлив, ещё и поблагодаришь её, когда увидишь, какие дары тебе положены от неё. Сказала, что ты такой получился – даже лучше, чем она предвидела.

Вот как сказала она это всё, так и упало у меня сердце. Закричала я, что не видать ей сыночка моего единственного, как ушей своих, чтобы убиралась из дома, а то зашумлю сейчас, всё расскажу соседям про её колдовство поганое, вот узнает она тогда, где раки зимуют… Агне сощурилась этак презрительно и говорит: я пообещала, поклялась, а если тебя не отдам, так она другое моё дитя заберёт, как жертву за тебя. И говорит: «Советую тебе, милая, лучше сына отдать, как время придёт, он с моими дарами могуществен да счастлив будет. А вот ежели какую-нибудь из дочерей взять придётся…» – мать не в силах была продолжать и разрыдалась.

Андрюс вскочил и наклонился к Иеве: та дышала ровно, руки её были тёплыми. Казалось, сестра спит спокойным, крепким сном.

– Не печальтесь за Иеву, матушка, она жива, – ровно произнёс Андрюс. – Что же, Агне потом приходила к вам?

– Потом, – мать вытерла слёзы, – пошла я к священнику. От страха думать не могла – рассказала всё как на духу, исповедовалась. Ох, сыночек, что там было! Как он кричал на меня, что с ведьмой связалась да колдовству потворствовала! Чуть не проклял! Я только в ногах у него валялась да молила простить, вразумить… Ну, побушевал ксёндз наш, потом говорит: «Ладно, ты не виновата, ты – глупая баба. А это всё она, Агне-ведьма, дьяволица проклятая, тебя искушала». Он народ на неё сколько натравливал, да она всегда выживала, уж не знаю, как.

А я никому больше про это не сказала. Только велела сёстрам твоим глаз с тебя не спускать, и чуть Агне рядом покажется, чтобы кричали соседям – на помощь звали. Так вот и жили… А потом Ядвига, доченька моя старшая, Агне-ведьму в дом привела – за тебя испугалась. И ведь она себя-то ей взамен предложить хотела, помнишь? Как нарочно, точно знала про наши с Агне дела!

– Помню, матушка, – Андрюс потёр лоб.

Как странно всё это получалось! Неужели Агне думает, что он Андрюс вот так, безропотно подчинится ей? Да с чего бы ему, вообще, её слушаться?

Но тут он снова посмотрел на заплаканную, перепуганную мать, на спящую Иеву – последнюю живую сестру. Нет, ведьма проклятая всё правильно рассчитала – знала: чтобы их защитить, Андрюс на всё готов будет.

– Отчего ей надо, чтобы я с нею пошёл? – спросил он у матери. – Чего она хочет?

– Ничего не знаю… С того разу мы не видались больше. Семнадцать лет я молчала про это, Андрюс! Вот как уехали мы, я тогда вздохнула свободнее, а уж потом и вовсе про неё забывать стала. А она, видишь, помнит…

Мать снова глухо зарыдала, упала на колени перед постелью Иевы.

– Сыночек мой! Дочурка последняя! Простите вы меня, дуру несчастную, ради Христа!

– Не надо, матушка, – Андрюс мягко поднял мать с пола. – Что было, того не воротишь. Я дождусь Агне и пойду с нею, куда велит – пусть только Иеву освободит тотчас же. А за меня не бойтесь, ничего ведьма мне не сделает. Вернусь к вам целым и невредимым, Богом клянусь.