Ксения Сабельникова – Тишина, с которой я живу (страница 64)

– Совсем ничего, – грустно произносит Календула.

– Я попробую ещё раз, – от слов Лётчика мне становится не по себе. – Для меня это важнее, чем для тебя, ты знаешь.

– Мне тоже это очень важно, Лётчик.

– Я хотел поблагодарить тебя за…

– Скала? – обрывает она его чуть растерянно. Я сам не замечаю, как, поддаваясь какому-то звериному чувству внизу живота, выхожу из-за угла. Она недовольна мной, её брови нахмурены. – Я возвращаюсь в зал.

Она уходит молча, даже не взглянув на меня. Через пару бессловесных секунд и Лётчик решает вернуться. Он ровняется со мной, и я тут же вцепляюсь в его предплечье:

– О чём вы говорили? – смотрю ему прямо в глаза. Мой голос суров.

– Что тебе надо? – он вырывает руку, но я снова хватаю его.

– Ты слышал мой вопрос.

– Тебя это не касается.

Я сдавливаю его руку.

– Голубки ссорятся? – Лезвие поднимается по лестнице к нам навстречу, и я невольно опускаю руку Лётчика. Есть в голосе Лезвия что-то недоброе. – А я всё думал, когда это случится. Мы даже ставки делали…

За Лезвием поднимаются Шквал и Холод.

– Спорим, угадаю из-за чего? Точнее, из-за кого. Из-за Календулы. Мы, кажется, чётко дали понять, что она наша.

Лётчик молчит. И я молчу. Мне мерзко от того, что они называют её «наша». На мгновенье в моей голове проносится «она моя». И это пугает. Ведь она не моя. Она отталкивает меня, но притягивает к себе Лётчика. Разве я хуже Лётчика? В нём ничего нет. Совсем ничего.

Мы ведь, и правда, говорили о Календуле. Врать об этом нет смысла. Да, может, они и слышали всё сами.

Шквал замахивается на Лётчика, но я успеваю перехватить удар. Загибаю его руку за спину и мощным пинком под зад отталкиваю в сторону. Он неловко падает мордой вниз, кажется, ломая нос. Лётчик отскакивает в сторону. Лезвие засучивает рукава своего поло и бросается на меня. Ребром руки он пытается прорезать мне грудь, но он лишь убого тычется в неё. Я чувствую, как тяжело дышать, я чувствую, как грудь моя, стягиваясь, превращается в камень. Ударяю Лезвие в челюсть, только чтобы он от меня отстал. Рука проезжает по его скуле, длинный порез остаётся на моих костяшках.

Холод подбегает к парням и помогает подняться. Если надо драться, я буду драться и дальше.

– Ублюдок, – схаркивает Лезвие, поднимаясь.

Мы ждём, когда они уйдут. Может быть, они сейчас позовут подмогу. Такая перспектива меня не радует. Лётчик мне не помощник, а пятеро на одного – это уже чересчур.

– Я не знал, что ты так хорошо дерёшься, – выходит из оцепенения Лётчик.

– А ты отлично стоишь без дела, – дышать всё ещё тяжело. Я чувствую, как окаменение переходит на правое плечо.

– Извини. Спасибо тебе.

Он протягивает мне руку. Я чувствую, что это важно, если я ему сейчас пожму или не пожму. Будто от этого выбора что-то поменяется в моей жизни, я только не знаю, что.

Я не умею выбирать.

Он смотрит на меня искренним взглядом благодарности. Это подкупает. Он благодарен мне, я только что был ему нужен. Я нужен. Пусть и Лётчику, но всё-таки нужен.

Рука болит, и я медленно протягиваю её. После рукопожатия потираю плечо.

– Надо, наверное, валить отсюда. Давай выпьем что-нибудь?

Я киваю, и мы уходим. Мы берём бутылку крепкого и одноразовые стаканчики, распиваем, сидя под фонарём. Мы почти не разговариваем. Есть в Лётчике что-то родное. Но почему-то это отталкивает в нём. Как два положительных или отрицательных заряда, мы будем всегда отталкиваться друг от друга. Но я корыстен. Я хочу знать, чем занимается Лётчик и что ему нужно от Календулы. Это безумство, оно охватывает меня, я понимаю. Но я не могу сопротивляться. Я не хочу сопротивляться.

В следующий вечер ходка, и побитые морды парней явно привлекают внимание непосвящённых. Но я делаю вид, что я тут не при чём. Лётчик поступает так же. Календула, кажется, не в курсе, что произошло. А может быть, в курсе, но ей плевать. Интересно, было ли бы ей плевать, если бы побили меня? А Лётчика?

Моя рука всё ещё в окаменевшем состоянии. От плеча до локтя просто неподвижный кусок мрамора. Стараюсь не показывать эту слабость остальным. Не хочу, чтобы кто-то заметил, что я ущербный.

Стараюсь работать как все, но моя производительность меньше. Календула об этом не узнает, она не ходит с нами на ходки, но сам факт давит на меня, как и моя больная рука. Мне страшно от мысли, что я навсегда останусь таким. Рука не прошла за сутки, и я нервничаю.

Никто об этом не знает.

Мне не с кем поделиться.

Лётчик, Лезвие и Броненосец грузят мешки с самородками в тележки и утаскивают их к Хирургу. Я что-то слышал о нём, но мне ещё не выпадало увидеть его вживую. Да мне и неинтересно это особо. После ночной работы хочется просто рухнуть в кровать, а не тащить всё собранное чёрт знает куда.

Остальные расходятся, когда ко мне подходит Пламя.

– Проводи меня.

Это просьба. Она не приказывает, как Календула, а просит, словно давая мне выбор. Странно, ощущения выбора у меня нет. Отказать девушке в том, чтобы проводить её до дома, – сочтут за бездушную скотину. Но она же мне никто.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Я боюсь темноты.

Это смешно. Она может зажечь свои волосы, и никакой темноты вокруг неё не будет. Она ведь понимает это. А вот я боюсь темноты. Думая о темноте, я невольно думаю о тенях. Есть в них что-то общее и пугающее.

– Почти светает.

Я неплохо дерусь, ладно. Но я не собираюсь калечить себя из-за девушки. От неё, вообще, одни неприятности. К тому же моя рука в своём худшем из состояний. Однорукий я так себе боец.

– Ладно, – она выдыхает и идёт в сторону, видимо, своего дома. Я даже не знаю, где она живёт.

В мою голову пулей влетает мысль: «Что, если Календула узнает?». Что, если Календула узнает, что Пламя просила проводить её, а я отказал? Или с ней что-то случится, а я просто отказал пройтись с ней в другой район? Что тогда подумает обо мне Календула?

Бежать за Пламя и кричать ей что-то вдогонку я не хочу. Просто иду на расстоянии следом. Она вдруг останавливается и оборачивается:

– Ты меня преследуешь?

Женщина!

– Ты же сказала проводить тебя.

С ней очень сложно.

– Но ты же отказался.

Неправда. Я не соглашался.

– Я не отказался.

– Ладно, – она напряжена, – только не иди, пожалуйста, сзади. Иди рядом.

Рядом так рядом. Подхожу к ней. Из-за угла выходит худая фигура в чёрном, и волосы Пламя загораются. Фигура – девушка совсем не обращает на нас внимания и не выглядит пугающей. Мне она кажется мерзкой. Не знаю, как объяснить. Она не противная, нет. Просто есть в ней что-то отталкивающее, то, из-за чего подходить к ней не хочется. Да! Она как чёрный грибок на внутренних стенах старых домов.

– Ты её боишься? – спрашиваю я Пламя.

– Нет, – тут же отвечает она. – То есть… это глупо, да?

– Я не знаю. Её стоит опасаться?

– Вообще-то, нет. Она грубая, да, но…

Я не хочу больше её слушать. Я устал, и у меня болит рука:

– Мы пойдём или нет? – перебиваю её я. – Мне потом ещё обратно идти.

Я провожаю её до дома, мы сухо прощаемся, и я плетусь домой.

Я не чувствую руку больше суток. Меня это пугает.

Поспать удаётся лишь несколько часов. Рука продолжает каменеть, и я чувствую, как немеют мои пальцы. Это не может так больше продолжаться.

Голова от плохого сна, ночной работы, боли и голодного желудка варит плохо. Решаю поесть, хоть так набраться каких-то сил и уже потом что-то делать со своим состоянием.