Ксения Сабельникова – Тишина, с которой я живу (страница 53)
– Привет! – тихо здороваюсь я.
– Привет, – холодно отвечает он. Это теперь совсем другой человек. Не тот, с которым мы танцевали у дома в свете фонаря, не тот, с кем мыс смотрели кино, не тот, кто писал мне песни. Я не знаю этого человека.
– Вот, ты оставил, – я протягиваю ему кружку.
– Могла бы оставить у себя, – он старается говорить спокойно, но это лишь причиняет мне боль.
– И вот, – я протягиваю ему коробку, в которой те самые письма с цветами, что я хотела подарить на пять лет. – Посмотри, что там. Потом.
– Хорошо, – он берёт коробку, но мне так хочется, чтобы он открыл её прямо сейчас.
– Это мой подарок, – я обнимаю его, а он меня отталкивает.
– Не надо.
Я виновато отступаю назад. Между нами какая-то эфемерная морозная стена толщиной с весь этот город.
– Пока, – Кислый закрывает дверь.
Аффинаж – Не танцуй
Дома я слушаю музыку с принесённых им кассет и плачу, смотрю фильмы, которые мы смотрели с ним вместе, и плачу, смотрю фильмы, которые мы ещё не видели, и представляю, что мы смотрим их вдвоём, и плачу. Я рыдаю по несколько раз в день. Я вообще не знала, что я могу столько плакать, что в человеке может быть столько слёз. Иногда я просто ложусь на пол, рыдаю и кричу. Но меня никто не слышит, дом прячет мой крик. Иногда после этого у меня падает давление. И я иду спать. Я теперь очень много сплю. Часов по шестнадцать в день, так что по пробуждении у меня болит голова. Но, когда я сплю, мне легче. Не в том плане, что, проснувшись, я чувствую себя лучше, разве что в первую минуту, когда сон только ускользает от меня. Во сне я могу жить той жизнью, которой меня лишили. Во сне я могу быть счастливой. Только во сне. Даже если мне снится кошмар – это лучше, что то, что я чувствую наяву. От кошмара я могу проснуться, а от настоящего – нет.
Я хожу в Детский Дом, потому что нужно с собой что-то делать. Но даже там, запираясь в туалете, я плачу, потом привожу себя в порядок и возвращаюсь в этот беззаботный мир детей. Я не улыбаюсь. Об это говорят окружающие, но они просто не понимают, что внутри меня не осталось радости, она разлетелась, когда я упала с высоты и разбилась на множество осколков.
Мой отряд постоянно напоминает мне о ходках. Хотя это моя обязанность, но я теперь теряюсь во времени. Возвращаюсь после нашего с ними собрания и с ужасом осознаю, что под светом фонаря блестят капли дождя на листьях распустившейся сирени. Уже, оказывается, май, а может быть даже июнь, а я всё ещё застряла в этом феврале и всё никак не могу выбраться из его сковавшего меня холода.
Мне больно, когда я просыпаюсь, когда хожу и говорю. И я понимаю, что больно – это не просто состояние. Я и есть боль. Куда бы я ни шла, что бы я ни делала, боль живёт внутри меня. Как паразит, она захватила моё тело, мой разум, мои чувства и питается мной, подчиняя себе.
И я никуда не могу от неё деться.
Я не знаю, что мне делать с этой болью. Боль всегда мощнее меня. Я переезжаю в свой старый дом в надежде изменить своё состояние в лучшую сторону, но это только усугубляет ситуацию. Я смотрю на стены, отдалённо знакомые, и вспоминаю, что здесь жила девочка, которая была счастлива, которая любила, которая занималась танцами и улыбалась.
Я понимаю, что моё состояние требует радикальных мер. Поэтому я отправляюсь к Шлюхе, надеясь получить то, что мне поможет. Это страшно. Это чертовски страшно, но иногда выход – это прекратить всё. И если нельзя искоренить, нужно просто убить носителя.
Я просто больше не хочу быть болью. Это невыносимо.
– У тебя ведь есть таблетки? – спрашиваю я.
– Какие угодно.
– Мне нужно двадцать граммов аспирина.
Глаза Шлюхи сужаются.
– У меня есть двадцать граммов аспирина, сорок, если хочешь, но я тебе его не продам.
– А сколько продашь?
– Тебе – ни сколько.
– Почему?
– Потому что двадцать граммов – это смертельная доза, а ты выглядишь мертвее моих теней. Я могу предложить тебе откачку, очень помогает, но аспирин я тебе не продам.
– Ты не понимаешь…
Шлюха всё правильно понимает. Мне просто не хочется чувствовать боль. Я так от неё устала, но я не знаю, что с этим ещё можно сделать. Мне хочется почувствовать что-то ещё, что угодно, но боль всегда оказывается сильнее любого другого чувства.
– Тебе нужно вправить мозги, – Шлюха звучит устрашающе. – Парни – это всего лишь парни. Он всего лишь один из. У тебя красивое личико, найди себе кого-нибудь.
– Мне не нужен кто-нибудь.
– Пока ты тут страдаешь, Кислый живёт и радуется себе.
Это причиняет мне боль.
– Пойдём, угощу тебя кое-чем, – Шлюха приобнимает меня за плечи.
– Нет, – вырываюсь я так резко, что Шлюха случайно выдирает пару моих волос, оставляя их у себя в руке. – Я не буду подсаживаться на твои… дела.
– То есть самоубиться ты готова, а попробовать это – нет?
«Самоубиться», произнесённое вслух, звучит куда страшнее, чем про себя. И это причиняет мне боль.
Я ухожу.
Мне хочется, чтобы кто-то прижал меня к себе, погладил по голове и сказал, что всё будет так, как я того хочу. Но теперь проблема в том, что я не знаю, как я хочу. Я люблю Кислого. Я ненавижу Кислого. Я хочу, чтобы он вернулся. Но я знаю, что, если он придёт возвращаться, я не смогу простить ему эту боль, которая поедает меня до костей. И я застряла в этих мыслях. Я хочу, чтобы случилось то, чего я не хочу.
Всё становится только хуже, когда однажды ко мне приходит Броненосец. Он вытаскивает меня на собрание, где помимо моего отряда присутствуют и трое лидеров. Броненосец делает заявление:
– Мы знаем, Календула, что эти несколько лет ты переживаешь тяжёлое время, но мы в этом не виноваты. Прошло уже достаточно, чтобы ты нашла в себе силы двигаться дальше.
Будто я не хочу двигаться дальше. Я просто не знаю, что для этого нужно. Я словно мыкаюсь из одного места в другое, но это всё не то, всё бесполезно, я не вижу ориентира, всё, за что я берусь, неправильно, не имеет никакого эффекта.
– Мы живём от ходки до ходки, потому что ты постоянно о них забываешь, – продолжает он. – И нам постоянно приходится тебе о них напоминать. Это не поведение лидера. Ты перестала им быть.
– Я…
– Нет, нам не нужны оправдания. Теперь будем говорить мы. Если бы тебе действительно не было на нас плевать, ты бы собралась, взяла себя в руки. Мы чувствуем себя брошенными, но тебе плевать на это.
Я тоже ощущаю себя брошенной. Никто из них не справляется о том, как я. Смог исчезла из моей жизни. Жаба тоже. Словно я для них никогда не существовала, словно я была там только потому, что там был Кислый. А я никто. Я пустое, никому не нужное место.
– В общем, мы поговорили с другими лидерами… мы переходим к ним.
Странно, но это не причиняет мне боль. Просто возникает непонимание от происходящего.
– Вопрос уже решён, мы просто ставим тебя в известность.
Я смотрю на весь свой отряд. Что ж, пожалуй, это лучшее решение. Но меня это не успокаивает.
– Выйдите из комнаты, – говорю я сухо.
– Мы уже всё решили.
– Вы пока ещё мой отряд. Выйдите.
Они медленно, переглядываясь между собой и оглядываясь на остальных лидеров, покидают помещение и закрывают за собой дверь. Воцаряется тишина, которую прерывает Паук:
– Я беру себе Холод, Лезвие и Шквал.
– Я их тебе не отдам, – мой голос сухой и тихий.
– Они не вещь. Они приняли решение, уважай его.
– Жаба? – я пытаюсь найти в нём хоть каплю сопереживания, ведь мы с ним партнёры.
– Я готов заплатить за каждого, – отвечает он, – разумную цену. И ты, и я будем в плюсе.
Перевожу взгляд на молчаливого Аквамарина.
– Я не приму никого, – говорит он, – если ты этого хочешь.
– Здесь вопрос не в том, кто куда переходит, – говорит Паук, – это уже решено, а в том, к кому присоединишься ты. К Жабе, пожалуй, не пойдёшь, там Кислый. Мне ты без надобности. Так что, если ты готова, Аква может тебя принять.
– Я их не отдам, – мой голос звучит уверенно.
– Послушай, – Жаба нагибается вперёд, – прошло достаточно времени, ты могла взять себя в руки…