Ксения Сабельникова – Тишина, с которой я живу (страница 44)

Пока собираем вещи на закате – теперь холодает быстро, – ко мне подходит Кислый:

– Доброго!

Я оборачиваюсь.

– Не хочешь потанцевать со мной на ближайшем вечере под музыку ребят? – он рукой указывает назад, где я замечаю несколько парней. – Они тут кое-что репетируют. Можем сделать показательное выступление. Зажжём толпу.

Он так искренне и широко улыбается.

– Нет, спасибо.

– Нет? – он разводит руками.

– Я ещё не готова танцевать на публике.

– Но ты только что танцевала на публике, мы с парнями сидели вон там, ты просто не видела.

Мимо проходит Смог с девчонками. Она загадочно улыбается мне.

– Моё «нет» значит нет.

– Но так ты никогда не будешь готова.

– И это будет мой выбор.

– Но танец нужно показывать.

– Ты танцуешь, потому что ты любишь внимание, Кислый, а я танцую, потому что люблю сам танец. Это разные вещи.

Завязываю мешок и ухожу. Мне чертовски приятно, что я отказала Кислому. Даже до конца не понимаю, почему. Хотела бы я танцевать с ним? Может быть. Но точно не тогда, когда на нас смотрят около десятка пар глаз. Я ведь налажаю, споткнусь где-нибудь. Его обворожительная улыбка всё исправит, но ощущение позора это не перекроет.

Кислый, оказывается, не дурак. Мало того, что он харизматичный, так ещё и умный. Ту вечеринку мы с Жабой устраиваем в стиле пышных юбок и строгих костюмов. Парни в костюмах – это отдельный вид искусства, но Кислый превосходит их всех. Белая рубашка с закатанными по локоть рукавами, из-под которых – забитые татуировками руки. Боже! Одно это вызывает во мне страстное любопытство. Мне очень хочется их коснуться. На меня эти закатанные рукава производят колоссальный эффект. Будто талию сдавливает тёплый тугой ремень, и я не могу удержаться, чтобы не улыбаться.

Я слежу за вечеринкой. Кислый, как всегда, танцует со Смог. Она одета под парня: в рубашку с бабочкой и прямые брюки, но это всё ей чертовски идёт, особенно под её короткую стрижку. Потом она вдруг вбегает в толпу и выманивает Жабу танцевать с ней. Огромный и неповоротливый, он пытается не подавать виду, что это не входит в его планы. Его танец вызывает невероятный фурор толпы. И Кислый подхватывает идею Смог, тоже вбегает в толпу. В мою сторону. Сердце замирает. Сейчас он вытащит танцевать меня!

Он хватает девушку с рыжими волосами в зелёном платье. Он стоит по правое от меня плечо. Он тянет её в центр, оглядывается на меня, улыбается и подмигивает. А я стою без лица.

Теряюсь от обиды. Он выбрал её, потому что… Ну, конечно, он выбрал её, потому что я сказала, что не готова танцевать. Вот и пожалуйста. Мои щёки горят от досады. Все вокруг танцуют, а я стою у стены, словно сама невидимая стенка.

Потом музыка меняется. Медленный танец. Конечно, каждая девушка мечтает, чтобы её пригласили танцевать. Но мне уже всё равно. Я даже не ищу его в толпе. Я ведь отказала – значит, всё. Пытаюсь собраться с мыслями и понять, как проветрить мозги. Поворачиваюсь и почти что врезаюсь в Броненосца. Он приглашает меня танцевать. Теряюсь. И в момент моего замешательства появляется Кислый:

– Боюсь, эта девушка уже приглашена, – он галантно протягивает мне руку.

Я растерянно смотрю на него и его ладонь, потом на Броненосца. Кислый же врёт.

– Но ты меня не приглашал, – решаю быть честной.

– Как же? – его брови поднимаются в удивлении. – Просто ты отказала, вот я и подумал, что женское «нет» может быть «да». Так, может быть, да?

Мне нравится его настойчивость. Мне нравится его искренность. И он сам мне тоже нравится.

Улыбаюсь ему. Его рука тёплая. Мы выходим в толпу, и он кладёт мне руку на талию. Мне так неловко смотреть ему в глаза – две чёрные бездны, что утыкаюсь лбом в плечо.

– От тебя пахнет свежескошенной травой, – тихо произносит он.

Улыбаюсь.

Он прижимает менять чуть сильнее, и в груди пробегают мурашки.

Наутро, когда я просыпаюсь, вся моя голова оказывается усыпанной розовыми гвоздиками и маргаритками. Я долго сижу перед трюмо и любуюсь собой в зеркало.

Хирург говорит, что мои цветы полезны и их нужно сдавать Швее, она-то уж придумает, что с ними делать. И раньше я приносила ей по одному-двум цветкам, но сегодня будет целый букет. Этим утром я обрадую Швею.

Швея – маленькая, чуть полноватая женщина с сединой в русой толстой косе, часто собранной на голове в култышку, и сухими руками. Она усаживает меня на стул перед большим зеркалом и, аккуратно орудуя инструментами, вынимает по цветку из волос.

– Высушу и сделаю какой-нибудь отвар, – говорит она, выкладывая цветы на тонкое льняное полотенце, разложенное на кровати. – Отчего же их так много на этот раз?

Улыбаюсь и молчу. И Швея, конечно, всё понимает.

– Кто бы он ни был, – продолжает Швея, – он обрёл сокровище. В конце концов, ему с тобой несказанно повезёт.

– Думаешь?

– А как же! Все женщины склоны осуждать своих мужчин за отсутствие цветов, а твой будет собирать их прямо с подушки.

Мы смеёмся.

– Но всё-таки приноси цветы мне, я сумею сделать из них что-нибудь полезное. Иногда смотрю на твои цветы и думаю: было бы здорово иметь хотя бы небольшой сад у дома.

– Я благодарна тебе за то, что мои цветы не завянут со временем, а на что-нибудь сгодятся. Когда Хирург объявил, что я ищейка, я сначала испугалась. Ну, какой из меня лидер? Я против троих парней. Паук, Жаба, да даже Аквамарин поначалу внушали страх. И я думала: кто, вообще, согласится пойти за мной?

– Но ведь согласились, – Швея вынимает последнюю маргаритку и берёт расчёску.

– Да.

– Думаю, что они тоже боялись, – мягкие щетинки расчёски приводят мои волосы в порядок, – просто никто из вас не показывал это перед другими. Смелость ведь не отсутствие страха.

– Разве?

– Иногда смелость – это отступить и отказаться от чего-то, настоять на своём. А иногда – бояться, но делать. Вы ведь все были в одинаковых условиях: вы боялись, но делали. Знаешь, Календула, тебе бы посетить Хирурга. Клумба на твоей голове меня, конечно, радует, но как бы тебе потом это не аукнулось. Пусть он проверит.

– Хорошо.

Когда мы покидали Хирурга, он собрал нас четверых и сказал, что мы не можем приходить по одному. С нами обязательно должен быть как минимум ещё один, только в этом случае Хирург укажет путь к нему.

Я прошу Жабу пойти со мной. Он мой напарник, и я ему доверяю, мало ли что там выявит Хирург.

Хирург оставляет Жабу ждать в тёмном зале, а меня отводит в комнату с ярким искусственным светом и белым кафелем на стенах и полу. Комната вылизана до блеска. С одной стороны стоит стол с папками, посередине – кушетка с лампой над ней. Обивка кушетки неприятно молочного цвета. Мне здесь неуютно. Знаю, что у Хирурга по всему кварталу оборудованы комнаты для процедур и опытов, но в них чувствую себя словно голой. В тёмных комнатах, где он всегда нас встречает, нет электричества, и, прячась в отблесках свечей и каминного огня, становлюсь менее заметной. Эта темнота иногда давит, словно съедает половину меня, но в светлых комнатах я на виду, и спрятаться негде. Хотя от чего тут прятаться?

– Швея посоветовала прийти к тебе.

– Что тебя беспокоит? – он указывает рукой на кушетку с приподнятой спинкой.

Я чуть мнусь и принимаю наполовину лежачее положение. Моим босым ногам холодно ступать по плитке. Я поправляю длинный подол сарафана в мелкий голубой цветок.

– Меня – ничего. Сегодня утром на моей голове был целый букет. Вот Швея и…

Хирург заходит сзади и поправляет положение кушетки так, чтобы я была полностью в сидячем положении. Это меня успокаивает. Лежать перед малознакомым мужчиной – это вызывает во мне напряжение.

– Откинь голову.

Он пододвигает к себе столик на колёсиках с инструментами и осторожно начинает копаться в моих волосах. На руках его – белые латексные перчатки. Мне не нравится их искусственный запах, но я не подаю вида.

– Что случилось накануне?

– Мы с Жабой устраивали вечеринку, веселились.

– Ты что-нибудь пила?

– Чуть-чуть.

Хирург аккуратно выдёргивает пару волосков и складывает их в прозрачный пакетик.

– Говорила с кем-то?

– Со многими.

– Танцевала?