Ксения Сабельникова – Тишина, с которой я живу (страница 32)
– Я её сейчас позову. Доброе утро!
Он уходит в дом, а через несколько секунд появляется Суфле. Я не сразу даже узнаю её. Она не похожа на себя. То есть теперь она как раз таки по-настоящему на себя и похожа. Никакой чёрной кожаной одежды. Никакой тяжёлой обуви. Она стоит босая, в лёгком белом платьице, чуть развивающемся на ветру. Заметив меня, замирает на пороге дома, не решаясь подойти. Она подходит к калитке, но не открывает её.
Только когда она приближается ко мне, я вижу шрамы на её лице, длинные шрамы от глаз по щекам вниз. Они бросаются в глаза и портят её лицо.
– Что тебе нужно? – она говорит не резко, но нехотя и не смотрит мне в глаза.
– Я не мог прийти раньше. Теперь я здесь.
Мне так хочется, чтобы она посмотрела на меня. Ведь вот он – я. Теперь я тут. Разве она не понимает, что это значит? Муха говорит с ней. Значит, Паучьему Логову конец. Я хочу, чтобы она подняла свою голову и посмотрела на меня. Но я не хочу видеть эти уродливые шрамы.
– И что тебе нужно?
– Как ты?
Она чуть усмехается, едва заметно:
– Я хорошо, – она молчит какое-то время. – А ты?
– Паука больше нет.
Она мимолётно смотрит на меня и снова опускает голову. Ей как будто стыдно за что-то. Я держусь за калитку, надеясь, что она мне откроет.
– Я не убил его. Пока что. Но если хочешь… Он больше не наш лидер. Всё поменялось. Если откроешь, я всё тебе подробно расскажу.
– Мне плевать на Паука, – возражает она. – И на всё то, что у вас там происходит.
Она обижается на меня, я понимаю. Но и она должна понять.
– Послушай, я правда не мог прийти раньше. Я только недавно смог попасть к Хирургу, он сказал, что тебя вылечили, но твои шрамы… Почему он не вылечил твои шрамы?
Она резко поднимает голову:
– Потому что я попросила их оставить. Чтобы никогда не забывать то, что было раньше, что было в Паучьем Логове.
– Я всегда тебя защищал.
– Да, – она снова усмехается краешком губ. – Но только не от себя.
Я убираю руку с калитки. Она уже никогда не откроет мне.
– Что тебе от меня нужно?
Ничего.
– Ты ищейка?
Тупой вопрос. Мне просто не хочется уходить от неё. Я готов стоять и говорить тут целую вечность.
– Нет, с чего ты взял? – она хмурится.
– Так, просто. Хирург сказал, что тебя привёл Аквамарин.
– Да.
– Ты знаешь, где он сейчас?
Она мотает головой.
– А другие?
Она мотает головой.
Я даже не знаю, верю ли я ей.
– Это всё? Я тогда пойду.
Она разворачивается и по тропинке возвращается в дом.
– Суфле! Суфле! – я не знаю, что я скажу ей, когда она обернётся, но она и не оборачивается.
Я не убиваю Паука. Я делаю с ним то же, что и он делал с нами. Я использую его. Мы все настолько привыкли, что ищейка – это лидер, что и представить себе не могли другой строй. Теперь во главе этого строя я, а Паук – моя жертва. Моя личная ищейка.
Я хожу с ним, и он показывает мне дома с самородками. Я кормлю его и забочусь о нём, как только человек может кормить и заботиться о псе. Чтобы он не сбежал, я пытаю его самородками. Он галлюцинирует и не понимает, ни где он, ни кто он. Он живёт в подвале, в отдельной большой клетке.
Отряду Паука приходит конец. Теперь это мой отряд. Когда я объявляю об этом, я не встречаю сопротивления, хотя морально готов к нему. Единственный, кто мог бы противостоять этому решению, – Цеце, мы бы даже могли подраться с ним. Да и вообще. Но я его больше не вижу. И это его выбор.
Больше нет мерзкого звания мухи. И я больше не Муха. Мне, в конце концов, удаётся избавиться от этого поганого имени. И я меняю его на другое.
Среди всех насекомых есть одно отличное. Отличается оно, прежде всего, тем, что, попав в сети паука, может захватить его. Что мне и удалось сделать. Оно может изолировать свою собственную добычу от остального роя. Что мне и удалось проделать с Пауком, потому что никто, кроме меня, в отряде не знает, ни где Паук, ни что с ним. Оно склонно к насилию. Я склонен к физическому. Оно может раздавить свою жертву. И я могу.
Это насекомое – стрекоза.
Теперь меня зовут Стрекоза. И это мой район.
Ведьма
Нельзя лишать их детства, иначе они вырастут в таких же взрослых, что и мы. Никто не виноват в том, что они живут в Детском Доме. Никто не виноват, что они всё ещё дети. Никто не виноват, что этот город…
Мы несём ответственность за этот город, и мы несём ответственность за то, какими взрослыми они станут. Но пока они дети, мы не имеем права лишать их детства, потому что оно кончится. Быстро. Резко. И незаметно.
Детство закончится, а жизнь нет.
До меня Детским Домом заведовал Пожарный. Но я никогда не встречала его. Никто ничего не говорит о нём. Кукольных Дел Мастер упомянёт о нём лишь однажды, когда мне передаются дела Дома. А я и не расспрашиваю.
У меня появляется необходимость стать полезной этим детям. Будто во мне что-то надломлено, и мы с ними схожи. Каждый из них врастает в мою кожу, в моё сердце и становится частью меня. Мне нужно давать им тепло, в котором они так нуждаются. И они дарят мне тепло, в котором нуждаюсь я.
Двадцать восемь детей. Четыре комнаты. Восемнадцать мальчиков и десять девочек.
Двадцать восемь жизней, запертые в стенах этого Дома. Разные. Весёлые и грустные. Тихие и громкие. Смышлёные и глупые. Они ждут, когда вырастут и выйдут в свет. Как ростки из семян, они пробираются сквозь тёмную землю, надеясь увидеть свет.
Я нечасто бываю в городе. Дом забирает всё моё время. О том, что происходит вне его стен, мне обычно рассказывают Рыбак или Пастух, заступая на дежурство. Когда мне требуется отдых, меня выручает Кукольных Дел Мастер или Швея. Я люблю бывать у неё в гостях. В её маленьком доме я чувствую уют и заботу, и иногда мне думается, что это и мой дом тоже. В её доме много всего: например, вязаные половики на полу, на стульях и сундуке, скатерть, простые занавески вместо ставней, много разной посуды, деревянной, стеклянной, металлической, тра́вы, которые она сушит над плитой, огромное количество подушек и одеял. Но именно это делает её дом таким тёплым.
В это раннее утро мы с ней сидим на кухне её дома, и она просит меня быть тише. Она подобрала, как она её называет, «девочку». «Девочка» очень слаба и нуждается в лечении.
– Почему ты не отвела её в Детский Дом? – чуть сержусь я. Все дети города находятся под моим присмотром.
Она ставит чашку с травяным чаем на стол и шепчет:
– Ну, как девочка… Она уже не ребёнок.
– В городе новенькая? Откуда?
– Ох, не знаю, не знаю, ничего не знаю. Я нашла её у порога. Она лежала под дождём, – Швея начинает говорить ещё тише, так что её едва слышно. – Знаешь, я сначала испугалась, что она мертва. Что бы я делала с трупом? Холодная как лёд! И почему-то куртка была накинута сверху, будто не она себя укрыла.
– А кто же?
– Да поди разберись! Она-то не помнит.
– Хирург-то в курсе?
– В курсе, в курсе, – она, пряча глаза, отхлёбывает чай. – Только она не хочет идти к Хирургу.
Вот так новости!