Ксения Сабельникова – Тишина, с которой я живу (страница 27)

Встречаюсь взглядом с Календулой. Она смотрит на меня удивлённо, но не испуганно, даже, скорее, сердито. Меня это напрягает. Делаю шаг к ней – она остаётся стоять на месте.

– Меня прислал перетереть Паук.

Она смотрит на меня надменно. Она точно знает, из-за чего я здесь. Что-то острое резко проводит по моей ноге, прорезая штанину и оставляя кровоточащую рану. Затем удар в челюсть, в живот – и я падаю. Этот парень в капюшоне, только что загибающийся от боли, прикладывает меня к земле, и я, в принципе, могу его сбросить, но он прикладывает к моей шее что-то очень острое. В темноте я не сразу разбираю, что это просто рука ребром. Рукав его надрезан, рука касается шеи, и я чувствую, что, надави он хоть немного сильнее, он рукой перережет мне глотку. Парень смотрит на Календулу, ожидая приказа.

Один её взгляд – и я могу распрощаться с жизнью. Стараюсь не двигаться. Календула знает, что всё сейчас зависит от неё. Совершенно спокойная, она выглядит куда более устрашающе, чем Паук в гневе. Женщина, осознавшая свою власть, опаснее кого угодно.

Её пышные волосы чуть развиваются на ветру. Взгляд, полный презрения, направлен на меня. Я для неё – полнейшее ничтожество. Моё имя оправдывает себя.

– Я бы попросила тебя плюнуть Пауку в лицо, но ты вряд ли найдёшь в себе смелость сделать это, – говорит она. – Так что просто передай ему, что если он ещё раз натравит на меня своих мух, то венерина мухоловка захлопнется и переварит их всех. Если я захочу, вы все перейдёте в мой отряд. Лезвие, отпусти его.

Лезвие поднимается и молча удаляется вслед за Календулой.

Что странно, Паук спокойно воспринимает слова, которые я ему передаю. Он лишь как-то непривычно вздыхает и больше уже никогда не возвращается к этому вопросу.

Однажды Суфле обращается ко мне с самой отбитой просьбой. Стоит конец зимы, и я наслаждаюсь холодом. Зимой всё бело. Зима скрывает всю грязь. Я сам будто скрыт под белым снегом.

Зимой выживается тяжелее. Больше одежды, инструментов приходится таскать на ходки. Быстрее мёрзнешь в неотапливаемых заброшках. Мерцающий снег сбивает с толку. А сугробы вообще скрывают самородки. Приятного мало.

Суфле стоит в чёрной куртке с мехом, которую я ей достал, в золотом с розовым шарфе, который она связала сама, без шапки. Тепло. Как только бывает зимой. Крупными хлопьями падает снег на её ресницы и мягкие волосы и не тает. Она смотрит на меня всё тем же кристально чистым взглядом.

– Я хочу уйти.

– Куда?

– Не знаю, куда угодно. Я больше не хочу быть мухой.

Она говорит серьёзно. Никому бы из нас не пришло такое в голову. Оставить Паука? Этого он не допустит. И с чего-то это она вдруг? Столько лет уж прошло, как она стала мухой.

– Он этого не допустит, – говорю я.

– Неправда.

– И что, ты хочешь прийти к нему и сказать: «Спасибо за всё хорошее, до свидания, Паук»? Он тебя прихлопнет.

Не может же она всерьёз так поступить. И вообще так думать. Достаю сигарету. Я знаю, что Суфле неодобрительно смотрит на меня, пока я её зажигаю и прикуриваю, но делаю вид, что не замечаю. Умение игнорировать в подходящий момент является залогом сохранения любых отношений.

– Но ведь парни Календулы пришли и ушли. И Паук ничего им не сделал.

Он хотел сделать, но не сделал. И это странно. Но Суфле знать об этом не стоит.

– Они ни за что не стали бы настоящими мухами. Неужели ты этого не понимаешь?

Она опускает взгляд:

– Понимаю. Но я думаю, что и я не стала мухой.

– Брехня. Ты давно с нами, со мной. Ты – муха.

Она снова смотрит на меня. Я ожидаю увидеть в её глазах застывшие слёзы и даже готовлюсь отчитать её за это, но слёз нет. Есть в озере её глаз не отражавшаяся до этого решительность.

– Я согласилась вступить в отряд Паука, потому что ты мне понравился. Мне просто хотелось быть рядом с тобой. Я тебе поверила. Я тебе доверилась, а не Пауку.

– Жизнь в Паучьем Логове не сахар, но нужно…

– …выполнять, что он просит, и тогда будет легче, – зло обрывает она меня. Не видел раньше, чтобы она злилась. – Не будет!

Её лоб морщится, а губы поджимаются. Есть в этом что-то неестественное, дикое.

– Как ты не понимаешь, Муха! Я пошла за тобой, за тобой!

– Не надо всё сваливать на меня. Я просто выполняю свою работу.

– Я всё равно уйду!

– Дура! – хватаю её за локоть. Ей, наверное, больно, но она не подаёт вида.

– Уйдём вместе. Ты меня защитишь. И Паук нам ничего не сделает.

Как же! Её-то я, может быть, и смогу защитить, а кто защитит меня?

– Нет, вместе не получится.

Слёзы заполняют её глаза.

– Только не надо плакать! – одёргиваю от неё руку.

– Хорошо, – она говорит сухо и тихо. – Не хочешь идти со мной – не надо. Но я здесь не останусь. Просто помоги мне уйти отсюда.

Я отвечаю ей далеко не сразу:

– Только из большой любви к тебе. Только потому, что ты единственная, на кого мне не плевать, и потому, что я несу за тебя ответственность. Какой у тебя план?

Она долго рассматривает упавшую снежинку на своей чёрной кожаной перчатке.

– Уйду ночью из Паучьего Логова. Поживу у Швеи какое-то время. Она пока не знает.

–Дурацкий план.

Она сердито стряхивает снежинки сначала с перчатки, а потом с волос.

– Нужно выставить всё так, чтобы Паук сам захотел тебя выгнать.

– Он не захочет.

– Поначалу будет сопротивляться, да. Но нужно ему как-то показать, что ты отряду не нужна, что ты теперь бесполезна. Он же держит тебя только из-за слёз. Это все понимают.

– Мне перестать плакать?

Вспоминаю, как меня побили, когда слёз стало меньше. Что будет, когда их не станет вообщеё?

– Нет. Нужно сделать так, чтобы твои слёзы перестали быть эффективными.

Я всё ещё не поддерживаю её идею уйти. Я знаю, к каким последствиям это может привести. Но я лишь надеюсь, что Паук сам решит от неё избавиться. Он выжимает из каждого все соки, а потом бросает. Паук во всём ищет выгоду, и самое правильное – эту выгоду перестать ему давать.

Мы действуем поэтапно. Разбавляем водой слёзы в пробирках. Сначала эффекта от разбавления нет. Но с каждой неделей мы увеличиваем содержание воды, и в конце концов это даёт о себе знать. На одной из ходок Аконит тратит две пробирки вместо одной, чтобы выломать дверь. И когда мы собираемся по окончании ходки, он выплёскивает всё своё недовольство на Суфле. И он оказывается не единственным, кто замечает неладное. Они так сильно начинают гнать на Суфле, что я боюсь, что она вот-вот заплачет, и весь наш план пойдёт насмарку.

– У Суфле проблемы после того, как она надышалась спорами, – говорю я.

Все тут же прекращают ор. Воцаряется тишина.

– Что-то раньше не было заметно, – возражает Ящер после паузы.

– Видимо, часть спор осталась в организме и даёт о себе знать.

– Ну, так пусть лечится!

– Если бы она ушла лечиться к Швее, – говорит Мотылёк, – мы бы возникали, что запасов мало. А так хоть что-то.

– Да это что-то – полнейшее дерьмо! – не соглашается Аконит. – Это ладно я дверь с трудом могу вскрыть, а если что-то серьёзное? Мне что, по сто пробирок с собой таскать? Не напасёшься!

– Надо с этой хренью разбираться, – поддакивает Ящер. – Выложим всё Пауку.

– И что он сделает?

– Ну, придумает уж. Кто лидер-то?

Аконит и Ящер в это же утро докладывают Пауку. Он тут же наведывается в мой дом и бесцеремонно выхватывает из шкафа пробирку, проверяя её на моём деревянном столе. Дерево разъедается, но медленно, оставляя неровную сквозную дыру на поверхности.