Ксения Сабельникова – Тишина, с которой я живу (страница 26)
– Что с ней нужно быть осторожнее?
– Это значит, что мы без проблем сможем проникать в запертые квартиры на ходках, а значит, сможем получать больше. Перед нами теперь открыты любые двери. В буквальном смысле. И, кроме того, никто не захочет соваться к нам, зная, что у нас есть то, что может легко расщепить кости.
А зачем кому-то к нам соваться?
– Но сколько же надо плакать! – говорю я.
Паук пристально смотрит на меня. Кажется, об этом он и не думал. Его плоская физиономия озаряется медленно появляющейся улыбкой. Она мне не нравится.
– Ты прав, Муха. Чертовски прав. Но её слёзы теперь – твоя ответственность. Делай, что хочешь, но ты должен обеспечить весь отряд достаточным количеством слёз. Ты же не хочешь подвести свой отряд?
– Но каким образом?
– Я же сказал: как хочешь.
Обеспечивать отряд слезами Суфле оказывается не так уж сложно. Поначалу. Она достаточно эмоциональна в том плане, что её очень просто вывести на слёзы. Главное – быть к этому готовым. Паук снабжает меня специальными пробирками, изготовленными Хирургом из самородков. Интересно даже, знает ли он, для чего они используются?
Слёзы, если они катятся по щекам Суфле, прожигают её щёки как какая-то кислота, поэтому реагировать нужно быстро. Иногда ей приходится навещать Швею, чтобы залечить своё лицо. В конце концов, она девушка, а шрамы украшают только мужчину.
Но Паук не останавливается на этом. Ему мало. Он требует больше. Он словно
Суфле похожа на маленького ребёнка, которого вывели в большой мир. Она доверяет только мне. Мы с ней мало разговариваем, но она и так почти ни с кем не общается, даже с девушками. Всего боится. А меня нет. Может, оттого, что у меня внушающее доверие лицо, или потому что я, и правда, могу защитить её от кого угодно.
Цеце и Аконит выволакивают меня из дома на улицу, где уже ждут остальные. Замечаю Суфле, бледную и напуганную. Её за руки держат Мотылёк и Море, а рядом стоит Морская Оса.
Со скамейки у подъезда, где в пыли лежу я, поднимается Паук. Он бросает взгляд на Цеце, и тот кивает ему в ответ. Паук что-то задумал. Мне не нравится, как крепко сжимают Суфле.
– Не бойся, Муха, я не сделаю ей больно, – он садится передо мной на корточки, – я не изверг какой-нибудь. Я просто хочу, чтобы отряд был доволен, а отряд не доволен. Слёз становится всё меньше. А ты ничего не хочешь с этим делать.
Пытаюсь замычать. Паук выпрямляется:
– Приступайте.
Он возвращается на скамейку и уже как безучастный зритель наблюдает за тем, как остальные избивают меня ногами, а я не могу сопротивляться. Меня бьют по ногам и рукам, прилетает даже в лицо, в живот и спину. Суфле пытается высвободиться и умоляет Паука остановится, обещая столько слёз, сколько нужно. Но Паук делает вид, что не слышит. Когда из её глаз начинают литься слёзы – а плачет она навзрыд, – Морская Оса подставляет пробирки и собирает их.
А потом Паук встаёт и уходит. А с ним расходятся и остальные. Я медленно прихожу в себя. Вижу, как в конце улицы горит ярко-розовый закат. Это мне запоминается лучше всего. Пытаюсь встать и кряхчу от боли. Суфле сидит рядом и боится меня коснуться дрожащими руками. Но я не сахарный, не растаю. По ощущениям, вместо лица у меня теперь месиво. И, кажется, сломаны кости. Я переворачиваюсь на спину и смотрю на небо. По нему быстро плывут облака.
И так тихо…
– Только не плачь, – еле слышно, едва шевеля губами, говорю я. – Только не плачь.
Не хватает мне, чтобы её слёзы ещё упали мне на кожу. Она втягивает воздух носом и пытается сдержать слёзы, чуть запрокинув голову назад. Она берёт своей тоненькой рукой мою большую. Её ладонь мягкая и нежная. Как суфле. Поворачиваю к ней голову, а она так и сидит, глядя в небо и изо всех сил стараясь не плакать. Её грудь сотрясается от глухих рыданий, но она держится. Значит, всё-таки сильная. В её красном, опухшем лице есть что-то приятное.
Мне становится её жаль.
Мне ещё никого не было жаль. Даже себя.
Она опускает голову и смотрит на меня. Помогает мне подняться и ведёт меня в дом. Я едва могу на неё опереться, она не выдержит моего веса. Мы движемся чертовски медленно, боль стучит и режет то в одном, то в другом месте. Она помогает мне снять футболку и смоченным полотенцем вытирает кровь. Взяв кое-какие лекарства, она обеззараживает раны и делает примочки. И всё это в полной тишине.
Я знаю, почему Паук так поступает. Нет ничего проще, чем дёргать влюблённого человека за верёвочки. Я не хочу, чтобы она однажды оказалась на моём месте. Но у меня нет к ней того, что люди называют влюблённостью. Она как щенок, который не справится один. Если Паук прикажет Ящеру или Цеце сблизится с ней, если теперь её слёзы станут их ответственностью, они не будут с ней церемониться. Меня успокаивает мысль, что пока Суфле со мной, она в безопасности.
Мы начинаем с ней часто ругаться. Но только потому, что так хочет Паук. Она ничего об этом не знает. Ей и не нужно. Чем дальше она от Паука, тем безопаснее для неё. Мне всего-то лишь нужно выводить её на эмоции. Я говорю, что ей нужно найти кого-то получше, – и она плачет. Я всю ночь зависаю в доме Календулы на вечеринке без неё – она плачет. Я напиваюсь и крушу половину своей квартиры – её это пугает, и она плачет. Она не любит, когда я хожу к Шлюхе, а я хожу туда, только чтобы она плакала. Я бы не ходил, я всё ещё помню этих существ. Это меня пугает. У Шлюхи я курю – как это тут называют – особые сигареты. Они вставляют не сильно, и мозг как будто немного плавится. Они расслабляют. Мне они даже нравятся, если курить нечасто. А Суфле всегда определяет по моим зрачкам, курил я их или нет.
Мне правда её жаль, но она не такая уж и безвинная, как может показаться. Вопреки приказам Паука, она тайком ходит в Детский Дом. Говорит, что ей нравится проводить время с детьми, она словно вырывается на свободу. Но это не нравится Пауку. А мне не нравится, что она пытается гнуть свою линию. Нет ничего сложного в том, чтобы следовать правилам, особенно зная, какие последствия ждут за их нарушение. Суфле становится для меня чем-то вроде собаки, которую приходится воспитывать кнутом или пряником. И это воспитание часто не доставляет никому из нас никакого удовольствия.
Но её наивная душа терпит всё. Не знаю, откуда только берутся силы. Она первая приходит мириться после скандалов. Она всегда заботится, когда мы на публике вместе. И она всегда на моей стороне, когда я вступаю в спор с Ящером или Аконитом.
Когда она оказывается засыпанной спорами дома во время ходки, я первый бегу к ней на помощь. Она лежит вся чёрная на земле и, кажется, не дышит. Споры попадают ей в лёгкие, а это может привести к летальному исходу. Она будто захлебнулась ими. Ещё не все споры оседают, когда отряд потихоньку собирается вокруг неё. Я пытаюсь привести её в чувство. Когда она начинает откашливаться, тут же беру её на руки.
Я приношу Суфле к Швее. У неё Паук часто берёт что-то из лекарств. Пожилая женщина с седым пучком на голове оставляет Суфле у себя. Я тоже хочу остаться, но Швея недовольно выставляет меня за дверь. Суфле нужен покой, потому что борьба с враждебными спорами, попавшими в организм, отнимает много сил и времени.
Дом Швеи стоит на самом стыке жилого и старого районов. В старом районе двух- или даже одноэтажки, в жилом – от пяти и выше. Её дом расположен рядом с пустой девятиэтажкой, между ними – небольшой коридор с тупиком.
Я сажусь на ступеньки дома Швеи. Наверное, пока сам ползал доставать Суфле, испачкался, но чувствую себя хорошо, а значит, мне ничего не угрожает.
Хочу, чтобы с ней всё было в порядке. Я же обещал ей. Мне абсолютно всё равно, что Паук будет недоволен случившимся, хотя никто из нас не застрахован от подобного. Дома́ размножаются спорами, но никто не может сказать, когда именно произойдёт выброс. Мне стыдно перед Суфле. Потому что меня не было рядом, когда это случилось. Но странно, она даже не плакала…
Суфле восстанавливается долго и тяжело. Паук бесится, потому что запасы слёз истощаются, а новые не поступают. Он даже требует у Швеи собрать их, но она просто закрывает перед ним дверь. Паук не связывается со стариками.
Пока Суфле на лечении, Паук расширяет отряд, присоединяя троих парней, которые, как выясняется, принадлежали отряду Календулы. Паук делает меня их наставником на словах и надзирателем на деле. Но к моменту возвращения Суфле в строй все они покидают наш отряд. Что для меня совсем не удивительно. Влиться в отряд Паука сложно, а стать настоящей мухой, если до этого ты был цветком в палисаднике, почти невозможно. Но у Паука на них планы. И они их срывают.
Паук просит разобраться с Календулой.
Паук впервые просит меня разобраться с лидером другого отряда. Я воспринимаю это как знак повышенного доверия.
Календула устраивает вечеринки, известные на весь город, и я уже видел её пару раз. Караулю у здания, когда она выйдет одна. Многие выходят перекурить и возвращаются обратно. Но её нет. Я жду. Она выходит в компании какого-то парня в капюшоне. Время позднее, так что очень темно. Справиться с одним парнем для меня не проблема. Они идут вдвоём молча. Я так же молча следую за ними. Когда они отходят достаточно далеко от здания, в котором только что звучала вечеринка, я нападаю на парня. Удар сзади – и он падает. Контрольный удар.