Ксения Сабельникова – Тишина, с которой я живу (страница 2)

– Стул на место верни.

Бегу назад и ставлю стул в ряд к остальным, а затем догоняю её. Она любит порядок.

На кухне Ведьма готовит всем завтрак. Она не разрешает помогать, не разрешает бродить по кухне, трогать продукты и посуду, поэтому я молча сижу в углу у двери и наблюдаю за её движениями. Она старая, но ловкая: у неё всё так легко и складно получается. Её движения как музыка, красивая, отточенная, лёгкая. Я знаю, что мои движения не такие: широкие, нелепые, вполсилы. Поэтому мне нравится за ней наблюдать. Я б тоже хотел, чтобы у меня всё так просто получалось.

Ведьма протягивает мне гранёный стакан с чем-то мутным.

– Пей, для мышц полезно.

Я делаю глоток и невольно выплёвываю эту гадость на пол. А рот сковывает оскомина.

– Ишь, что удумал! – он хлопает меня полотенцем по голове. – А затирать за тебя кто будет? Сам и затрёшь.

Я недовольно сползаю со стула, но она останавливает меня:

– Сначала допей, потом затрёшь.

– Я не буду это пить, – протягиваю ей стакан.

– А это не обсуждается. Ну-ка, кто быстрее управится: ты с содержимым стакана, или я с завтраком? – она делает паузу. – Кто последний, тот и затирает.

Я понимаю, чего она добивается, и решаю подыграть. В конце концов, это мне во благо. Сажусь обратно на стул и, делая по большому глотку раз в пару минут, выпиваю содержимое.

– Вот и умница! А теперь бери себе поднос и иди в зал. Скоро и остальные подтянутся.

Остальные подтягиваются нескоро. Свой завтрак из овсяной каши, хлеба и яйца с какао я растягиваю как можно дольше, но всё равно всегда получается так, что остальные приходят, когда я уже допиваю остывшее какао. Я всегда пью его последним, хоть оно и становится невкусным.

Ко мне никто не подсаживается. Даже Пустой. И я допиваю своё приторное какао в одиночестве. И даже с пустым стаканом не спешу уносить поднос. Я наблюдаю. В доме нас живёт не так много, но особая радость для меня, когда появляется новенький. Всегда интересно, какой он или она.

Постепенно столовая пустеет, и я бегу на улицу. У нас есть маленький внутренний двор, прямо перед крыльцом, где часто играют девочки, а есть большой задний. На нём футбольное поле с воротами, шведская стенка и немного деревьев. Я пробегаю мимо Тихой, которая рисует на асфальте классики, аж от самой качели, заворачиваю за угол и влетаю в Рыжую. Я падаю. Она падает.

Она вскакивает, пробегает мимо на своих тоненьких ножках-спичках. В её две рыжие косы будто вставлена проволока: они забавно изогнуты в разные стороны. На секунду она замирает. Её плечи высоко поднимаются, потом опускаются, а затем она разворачивается и широким шагом возвращается в мою сторону.

– Если я из-за тебя не успею… – она дробит предложение и помогает мне встать. Всё её лицо и руки покрыты веснушками, словно кто-то разбрызгал кисточкой краску. У неё красивые зелёные глаза и острый взгляд. – Это всё потому, что у тебя обувь без шнурков, – и убегает за поворот.

Я вытягиваю то одну, то вторую конечность, пытаясь понять, сломал ли я себе чего. Но вроде всё цело.

– Подорожник приложи, – кричит Дикий.

Он тащится с мячом в сторону поля, а вокруг него прыгает Рыжая:

– Возьми меня в команду, Дикий! А? Ну, возьми!

– Девочек не берём.

– Но я в шортах и в ботинках, а не в туфлях. Возьми, а?

– Иди к своим, в куклы играть!

– С девочками неинтересно!

Дикий останавливается прямо напротив неё:

– Вот именно!

И пинает мяч в сторону группы мальчишек, приветствующих его громким «ура!». Дикий уходит, а я вижу, как лицо Рыжей багровеет. Она собирает все свои силы в свои кулаки и кричит ему в спину:

– Ну, ты и урод!

Она решительно проходит мимо меня, заправляя косы за уши:

– Дурацкие косы, дурацкая юбка, и Дикий дурак!

– Рыжая, Рыжая! Иди к нам! – кричат ей девчонки на качелях, но она даже не смотрит на них.

Я прохожу мимо поля и смотрю, как Дикий и Тёмный набирают себе в команду игроков. Представляю, что кто-то однажды выберет и меня. Когда игра начинается, я иду к деревьям и сажусь под крону одного из них. Я сижу почти без движения, почти засыпаю. По тыльной стороне моей ладони ползёт муравей. Я чувствую его крошечные лапки. Они щекочут меня. Я поднимаю руку. Муравей доползает до рукава и останавливается: не знает, стоит ли ему лезть дальше. Внутри рубашки темно и неизведанно. Полез бы я?

– Водоросля! Водоросля! – голос Пустого я узна́ю где угодно. Звонкий и настойчивый.

Стряхиваю муравья. Пустой слезает с дерева. Я подставляю две руки, потому что он долго не может найти опору.

– Мы ведь идём сегодня на стройку? – шепчет он.

– А ты прям хочешь?

– Да, – ещё тише отвечает он. – А ты нет?

– Да не особо, – я смотрю в сторону футбольного поля и вздыхаю.

– Конечно, ты же там уже был.

– Хорошо, идём. Только давай досмотрим, кто сегодня победит.

Мы садимся под дерево. Если победит Дикий, то будет драка, потому что Тёмный не любит проигрывать. А если победит Тёмный, то, наверное, ничего не будет. Хотя, возможно, Дикий решит отомстить и тоже устроит драку.

Пустого игра не интересует. Он ковыряет палочкой мягкую землю и чертит какие-то закорючки. Даже когда мяч прилетает в нашу сторону, он не шолохается. Сидит, как ни в чём не бывало. Парни с поля кричат, чтобы им пнули мяч. Я встаю и пинаю что есть сил, но мяч только докатывается до самого края поля. Дикий толкает Серого в плечо, и тот бежит за мячом:

– Чего берёшься, если не можешь? – кричит он мне. – Рохля! – а потом обращается к безучастному Пустому: – Ты-то не мог пнуть, что ли?

Я привык, что со мной так, но всякий раз немного обидно. Я поворачиваюсь к Пустому:

– Ну её, эту игру! Сегодня скучно. Идём!

Он вскакивает сразу, и мы идём. Проходим мимо шведской стенки, на которой вверх ногами висит Рыжая. Она приподнимается, завидев нас, цепляется руками за ту же перекладину, через которую свисают её ноги, и говорит:

– Наплюй на них. Это не ты рохля, это они косые: вон, даже по мячу попасть не могут! – она вытаскивает ноги и как обезьянка взбирается на самый верх.

Значит, весь двор слышал. Прекрасно!

Опять вздыхаю. Пустой терпеливо ждёт меня, и я веду его к кустам. Там, за кустами, я отодвигаю доску в заборе и пролажу в щель. Пустой двигается следом.

Мы идём мимо высотных заброшенных зданий. Все они одного неприглядного цвета – сине-серые, с налипшим песком, грязью, заросшие вьюном до второго этажа, с выбитыми, пустыми окнами, как чёрными глазницами. От них падает и тянется длинная холодная тень, и я чувствую, как мурашки пробегают по коже.

Я боюсь таких домов. Страшно думать, что тут кто-то жил раньше, а теперь это абсолютно бесполезные строения, только закрывающие горизонт и мешающие мне наблюдать рассветы.

Пустой идёт за мной, и, кажется, ему страшней, чем мне. Он идёт с приоткрытым ртом, его глаза округлены, и он жадно впитывает пустоту и тишину этого длинного коридора из домов. Он тут впервые. Под ногами шуршат гравий и осколки стёкол. Пустой останавливается у выбитого на первом этаже окна и заглядывает внутрь: палки, балки, серая лестница. Вообще не похоже, чтобы тут кто-то жил. Из окна веет сыростью и плесенью. Я беру Пустого за руку, крепко сжимаю, и мы идём так до самой стройки. Молча.

Стройка – это большая площадка с тремя недостроенными домами. В каждом из них уже минимум по девять этажей, но стены недоделаны. Кирпичи лежат прямо на земле, рядом с первым домом огромная куча песка. Его слегка раздувает ветром, и мы, расцепившись, закрываем глаза ладонями. На стройке светлей и теплей. Солнце тут не съедается пустотой коридорного прохода, выстроенного заброшенными домами.

Мы поднимаемся по лестнице без перил и второй стены первого дома. Пустой находит камешек и заботливо кладёт его в карман. На третьем этаже Пустой подходит к самому краю и смотрит вниз:

– Отсюда третий этаж кажется не таким высоким, как с нашей крыши. Иди, посмотри!

Я отказываюсь. У меня не возникает никакого желания стоять на краю. Пустой зачем-то носком ботинка сбрасывает камешек. Тот быстро долетает до земли. Потом мы поднимаемся выше и бродим по пустым квартирам. На седьмом этаже Пустой достаёт спрятанный камешек и начинает рисовать им на стенах и полу. Он рисует стол, стул и диван. Я тоже ищу камень, которым можно рисовать, но долго не нахожу. Когда становится совсем жарко, я говорю, что пора возвращаться, потому что уже обед, и нас не должны потерять. Пустой повинуется молча. Он кладёт камешек в карман, и мы спускаемся вниз. Обратно идём той же дорогой, молча, но на подходе к забору Пустой вдруг останавливается и нерешительно спрашивает:

– Мы ведь вернёмся туда? В другие дома?

Я не очень люблю эту стройку, но Пустому там интересно, а мне интересно с ним.

– Только в хорошую погоду, – отвечаю я.

Мы протискиваемся через щель в заборе и возвращаем доску на место. У крыльца встречаем Тёмного. Он стоит с мячом в руках, подставив под палящее солнце своё лицо с новым фингалом. Значит, драка всё-таки была. Он стоит, зажмурившись, но наши шаги слышны, и он обращает на нас внимание. Провожает нас взглядом.

Пустой, как и я, чаще всего завтракает, обедает и ужинает один. Но сегодня компанию ему составляет Тёмный. А к концу обеда присоединяется Дикий. Он ведёт себя с ними просто. Подсядь они ко мне, я был бы более напряжённым. Тёмный достаёт из кармана часы без ремешка и протягивает их Пустому. Тот заинтересованно их рассматривает и подносит к уху.