Ксения Сабельникова – Тишина, с которой я живу (страница 1)

Ксения Сабельникова

Тишина, с которой я живу

Водоросля

У окна спать холодно. Оттуда поддувает. В холодное время его утепляют, а пока лето, никому нет до этого дела. Кровать маленькая и неудобная. Я слишком велик для неё. Мои длинные ноги, худые и слабые, вынуждены поджиматься и проводить в таком положении всю ночь, пока не поднимется солнце. Но я люблю спать у окна и следить, как начинает светать. Сколько себя помню, наблюдаю за этим, сколько себя помню, мне это не надоедает.

Небо всегда одно. Одно и то же небо над головой, которое не меняется. Только облака, птицы, туман, луна, звёзды, солнце… Небо показывает то, что внутри, что оно чувствует, а само оно неизменно висит над головами.

Каждый рассвет новый. Каждый рассвет красивый. И я люблю наблюдать, как спальня, где спят ещё шесть мальчишек, вдруг становится розовой или красной, как виднеется тень на противоположной стене, как рано начинают петь птицы.

Я плохо сплю. Ведьма говорит, что это ненормально, и пытается меня лечить, но я слишком слаб, чтобы лечиться. Мой организм – предатель, я выше всех остальных мальчишек, словно натянутая струна укулеле Аквамарина. Мне нравится его укулеле. Я даже пробовал играть на ней, но ничего не вышло. Пальцы моих рук тоже длинные и слабые. И мой позвоночник тоже. Он такой слабый, что ему тяжело носить прямо мою голову, и я часто горблюсь. Ведьма боится, что у меня будет горб, когда я вырасту. А я боюсь вырасти. Куда мне ещё расти?

Я аккуратно ставлю свои ноги на пол. Выпрямляю их и спиной чувствую солнечное тепло. Сижу так, зажмурившись, как кот, несколько минут, а потом вдеваю ноги в ботинки без шнурков и шуршу к Пустому.

Пустой спит прямо напротив окна, и солнце должно ослеплять его своим появлением, но в отличие от меня Пустой спит как в последний раз. Я сажусь на его кровать, в которой предательски поскрипывают пружины, и тихо расталкиваю его:

– Давай в следующий раз, – мямлит он.

–Ты и в прошлый раз так говорил, – шепчу я.

– В следующий раз обязательно. Ну, Водоросля!

Я его не слушаюсь: хватаю его за подмышки и привожу в сидячее положение.

– Смотри, какая красота!

Он приоткрывает один сонный глаз и смотрит в окно напротив:

– Да, – и пытается завалиться назад, но я ему не даю.

– Надевай свои ботинки, или они окажутся у тебя на кровати. Один, два…

Пустой бывает брезглив. Я держу его ботинки за шнурки над пожелтевшей простынёю. Они едва раскачиваются, и песок со вчерашней прогулки крошится на кровать.

– Водоросля! – он выхватывает ботинки и резко, с нескрываемым недовольством надевает их.

Я тем временем стряхиваю песок с кровати на пол.

Мы встаём. Я выше его на целую голову. Мы идём к моей кровати и перелезаем через окно, оставляя каждый по одному следу от правого ботинка. Мы проходим по широкому подоконнику, держась за трубу, и залезаем на крышу. Третий этаж, утро только началось, холодно. Пустой ёжится и что-то бурчит под нос. Мне холодно и тепло одновременно. Люблю, когда и холодно, и тепло. В такие моменты чувствую себя невероятно живым и красивым.

– В какой стороне кладбище? – вдруг спрашивает Пустой. – В этой? – он указывает прямо перед собой.

– Нет, там заброшенная стройка. Кладбище в противоположной стороне. Отсюда не видно, надо лезть выше.

– Не полезем.

– Не полезем.

Нас окружают дома. Сплошные высотные дома, поэтому неудивительно, что Пустой путается в направлениях.

–А что за стройкой? – спрашивает он.

– Не знаю, не бывал, но говорят, что там есть озеро.

– Кто говорит?

– Ну, Тёмный так говорит.

– Он там бывал?

– Может, и бывал.

– А я думаю, что не бывал. Тёмный врёт, – Пустой не любит Тёмного и боится его.

– Можем сходить, проверить.

– А оно далеко?

Я пожимаю плечами.

– Спасибо, что разбудил.

– Мне нравится это место, потому что отсюда видно рассвет. Видишь ту пустошь? Вот если бы не она, рассвета не увидать.

Мы молчим. Пустой неразговорчив и по-своему нелюдим. Я хожу с ним за компанию. Парни нечасто берут меня с собой играть, потому что я хилый, а Пустой любит проводить время с собой. Однажды я просто увязался за ним, и мы так с самого завтрака и до обеда провели время вместе, не проронив ни слова. Я просто шёл за ним. Почему он тогда не испугался? Я бы испугался. Наверное, потому что знал, что я слаб и ничего не смогу ему сделать.

Мы можем молчать с ним часами. Можем собирать камни у границы Дома и молчать. Можем строить башни из песка и молчать. Можем рисовать мелом на асфальте и молчать. Ему нравится, когда с ним молчат. А мне нравится проводить с ним время. Оно всегда спокойное и размеренное. А ещё он ни разу не назвал меня дылдой и слабаком.

– Давай обратно, я замёрз, – Пустой аккуратно встаёт, боясь упасть с крыши.

Я тоже поднимаюсь. Мы возвращаемся тем же путём. Пустой возвращается в кровать, заворачивается в одеяло, ворча, что она теперь холодная. Я беру зубную щётку и иду чистить зубы.

Разбудят нас ещё только часа через три. Летом светает очень рано. Я натягиваю рубашку, большую мужскую, которая лишь чуть велика мне по рукам, но слишком широкая, поэтому я её никогда не застёгиваю. Всё равно под ней майка. И натягиваю штаны, которые малы мне по длине и закрывают голень только наполовину.

Спускаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Каждый прыжок громко раздаётся эхом в коридоре и поднимает небольшой столб пыли. На первом этаже я провожу большим пальцем по ботинку и собираю эту пыль. И, конечно, вытираю его о свою майку, оставляя на ней пятно.

У входа, на стульчике за партой, сидит Пастух. Он уже старый. Ему, наверное, сорок пять лет. У него седые короткие волосы, седая бородка и седые усы. Это его рубашку я ношу. Он делится со мной вещами. За это я люблю его.

– Ну, что за лягушонок! Почему бы не спуститься по-человечески? Весь дом разбудишь!

Я беру стул, предназначенный для посетителей, и ставлю его рядом с Пастухом. Теперь мы оба за одной партой. Пастух любит разгадывать кроссворды, читать и писать письма. Я люблю разгадывать с ним кроссворды, но больше всего я люблю переписывать его письма в тетрадь. У него очень красивый почерк, ровный, каждая буква как на подбор! А я пишу коряво, буквы расползаются то вверх, то в низ, и исписанные мною листы становятся похожими на морскую гладь. Мне трудно уверенно держать ручку. Но я стараюсь, хоть каждый раз выходит плохо.

Я старательно вывожу каждую буковку, чтобы сделать её максимально похожей на оригинал. Пастух говорит, что у меня прогресс.

Пастух не спал всю ночь. Это видно по его глазам. Он устал, хоть и рад мне. Я знаю, что как только кто-то ещё из взрослых войдёт в наш дом, он пойдёт по своим делам. Наверное, спать, или читать, или искать новые кроссворды. Но больше всего я люблю представлять, как он отдаёт кому-то свои письма. Никто вообще уже не пишет письма. А Пастух пишет. Романтик.

– Нажимай на ручку сильней, силу-то приложи!

Я трясу уставшей рукой:

– Сегодня было тихо?

–Тихо, тихо. Как всегда. Спите как мыши.

– И на крышу даже никто не лазил?

– Ах, ты негодяй! И откуда в тебе только это шило в заднице?

– Не знаю. А ты в детстве какой был?

– Не помню. Не был.

Его лицо вдруг становится строгим, и он смотрит на меня. Я резко начинаю выводить буквы.

– На, хватит, – он подталкивает мне кроссворд.

– Но я даже половину не написал!

– Отдохни, – говорит он заботливо, и я уступаю.

Нечасто со мной так заботливо говорят. В такие минуты будто солнечное тепло окутывает и целует в лоб.

Потом приходит Ведьма. Старая, широкая в груди и бёдрах, с пышными седыми волосами, убранными назад, в сером балахонистом платье, простом и дешёвом, и в чёрных туфлях-лодочках, пыльных и поношенных.

– Мешает? – спрашивает она чуть хриплым голосом.

– Нет, спокойный, – Пастух закрывает кроссворд, в котором я ещё не успел дописать слово, и забирает себе. – В следующий раз допишешь, – и он уходит.

Я следую за Ведьмой, а она, не оборачиваясь, произносит: