Ксения Перова – Нерадивая (страница 4)

Теперь она готова ко всему, даже к неизбежной встрече с матерью.

Квартал Аль Кор оглушает и ослепляет обилием звуков, красок и запахов. Наверное, так в старину выглядели восточные базары – круглая площадь с многочисленными ларьками, в которых можно купить все что угодно, от авторских украшений до редких специй.

Продавцы болтают, смеются, зазывают покупателей. Для большинства из них это просто игра, хобби, у них есть настоящая серьезная работа где-то там, в Омороне. Здесь же они развлекаются, соревнуясь, кто ловчее подцепит покупателя и доторгуется до самой низкой цены, какую только можно запросить без риска быть побитым.

Саруватари торопливо идет мимо лавочек. Настроение портится с каждым шагом, приближающим ее к дому родителей, в душе вспыхивает зависть к шумным, веселым торговцам. Она бы тоже хотела так – не торговать, конечно, просто быть такой же беззаботной, свободной, радостной.

И это желание лишь усиливается, когда она касается двери одного из домов, кольцом окружающих площадь.

Дома двухэтажные, стоят не по отдельности, а словно сплавлены в единый конгломерат. Разные цвета придают комплексу сходство с пестрым дисковым ожерельем. Над первым уровнем домов возвышается еще один, потом третий, четвертый.

Когда Саруватари покупала родителям этот дом, мать категорически захотела жить на первом уровне, хотя он выходит окнами на площадь и о тишине тут можно не мечтать.

«Я слишком стара для гнезд», – высокомерно заявила она, хотя всю жизнь прожила в одной из оморонских башен.

В просторной прихожей Саруватари сразу же оказывается посреди толпы галдящего народа. Ощущение такое, словно она и не покидала рынок. Отец, мать, муж сестры и их дети, семи и одиннадцати лет – все говорят одновременно, и у Саруватари мгновенно начинает пухнуть голова.

Шум перекрывает радостный вопль сестры. Она повисает на шее у Саруватари, а мгновение спустя остальная родня следует ее примеру. Но не мать – та подходит последней и милостиво подставляет щеку для поцелуя.

Саруватари робко касается губами сухой кожи, ощущая себя худенькой, робкой девочкой, чьи косички заплетены так туго, что к вечеру у нее всегда начинает болеть голова.

– Мы уж думали, ты не соизволишь прийти, – говорит мать вместо приветствия.

Коренастая, со стальными прядями в черных волосах, скрученных в тугой узел на затылке, и шеей, которой хватило бы на двух мужчин, она смотрит крайне неодобрительно. Словно своим появлением Саруватари сорвала ее тайные планы – весь вечер костерить непутевую дочь, пропустившую семейный праздник.

Саруватари покорно улыбается. Несмотря ни на что ей становится чуть легче здесь, среди своих. Помогает отвлечься от мыслей о подслушанном разговоре Пат и о Люке, который, желая уязвить ее, похоже, не ошибся в своей догадке.

Мать решительно разворачивается и широкими шагами уходит в глубь дома, словно полководец, знающий, что свита присоединится к нему без всяких напоминаний. Амала ободряюще улыбается и действительно спешит следом в сопровождении сына и дочери.

Саруватари наконец-то обнимается с отцом, который в сторонке терпеливо дожидается своей очереди.

– Хорошо, что ты пришла, дорогая, – ласково говорит он, и Саруватари готова разрыдаться прямо здесь, у него на плече.

Но тогда бесконечные расспросы неминуемы, и она сдерживается, лишь на миг крепко прижимается щекой к щеке отца. В отличие от матери, он выглядит, как ровесник Саруватари – темно-смуглая гладкая кожа, высокий лоб, нервные ноздри. Пышные волосы без признаков седины собраны в низкий хвост на затылке. Мать всегда была категорически против любых изменений собственной внешности, однако от других требовала выглядеть «прилично».

– Как ты, дорогая? – шепчет отец, словно робкий юноша, приглашающий ее на свидание.

От его заботы внутри что-то мгновенно размягчается, глазам становится горячо и влажно. Папа, мне каждый день угрожают и вот-вот выгонят с работы, хочет сказать Саруватари, но какой в этом смысл? Отец все равно ничем не сможет помочь и будет только переживать за нее, а у него своих проблем хватает.

Поэтому она выдает ослепительную, натренированную специально для галовида улыбку:

– Все в порядке, пап. Люди немного нервничают, но это пройдет. Постепенно все забудется.

В больших, выразительных глазах отца сомнение, перекликающееся с ее собственным, но он покорно кивает. Сколько помнит Саруватари, он всегда таким был – тихий, славный человек, ненавязчивый, точно жук-могильщик. Как и многие инертные люди, он давно смирился с тем, что дала ему судьба, пусть оно его и не устраивало, и теперь пассивно ждал, когда все это – жизнь – просто закончится.

А в том, что его многое не устраивает, Саруватари не сомневается. Она вообще не представляет, как можно по доброй воле годами находиться рядом с матерью.

И та это подтверждает, возникая в проеме гостиной, точно мстительный призрак.

– Виван, чем ты занят? Мы ждем только тебя, – окидывает Саруватари придирчивым взглядом и добавляет: – А почему Кердан не пришел? Вы что, расстались?

– Нет-нет, вовсе нет! – спешит отмахнуться от своего самого жуткого кошмара Саруватари. – У нас все хорошо. Просто он много работает. Очень жалел, что не сможет прийти. Передавал всем… э-э-э… привет.

Подозрение во взгляде матери не ослабевает.

– Смотри. А то после всего, что случилось… крайне маловероятно, что ты найдешь еще кого-то, кто захочет создать с тобой семью.

– Да, я… понимаю. Но у нас правда все в порядке. Кстати, пару дней назад было ровно пять лет и вчера я уже подала заявку.

Амала выскакивает из гостиной и обнимает сестру.

– Ура! Я так за тебя рада!

Волосы младшей пахнут чем-то свежим и душистым, Саруватари крепко прижимает ее к себе и невольно смотрит на мать – что та скажет. Мать поджимает губы и как будто бы нехотя сменяет гнев на милость:

– Наконец-то. А то толку от тебя, Сари… посмотри на Амалу – младше тебя, а уже двое есть!

Толку от меня, вот как, хочется выкрикнуть Саруватари, а кто купил вам с отцом этот дом, кто вас содержит, может, Амала?

Но, конечно, она лишь молча улыбается, опустив взгляд. Саруватари давно привыкла к подобным ранам, но сегодня, видимо, нервы слишком расшатаны, потому что глаза вновь набухают слезами.

К счастью, сестра спасает положение.

– Мамочка, еда остынет, идем, идем скорее! Пап, идем!

При взгляде на младшую дочь мать заметно смягчается. Отец проскальзывает мимо нее в гостиную, лицо его излучает сочувствие, но Саруватари этого не видит. Слишком занята восстановлением дыхания.

Амала всегда была любимицей матери, а уж после того, как у нее появился сначала один, а спустя пять лет и второй ребенок, Саруватари поняла, что в этом забеге ей ни за что не прийти первой. С отцом они более близки, но у него есть прискорбная привычка закрывать глаза на ненужную или неприятную правду. Просто не обращает на нее внимания, словно этого достаточно, чтобы та исчезла. Так что какой-то ощутимой поддержки от него ждать не стоит.

Саруватари и не ждет. Она привыкла справляться сама, просто так тяжело, как сейчас, еще никогда не было.

Но она поднимает голову, улыбается, кончиками пальцев аккуратно промокает выступившую в углах глаз влагу. Когда-то кто-то рассказал ей, что нельзя вытирать слезы – если они высохнут сами, на лице не останется никаких следов того, что ты плакала.

Можно уйти пораньше, сославшись на работу, утешает она себя и, распрямив плечи, быстро проходит в гостиную.

Выбравшись из флаера, Саруватари первым делом бросает вокруг настороженный взгляд, но соседей не видно. Стемнело, развернутый веером ряд домиков залит мягким сиянием осветительных шаров, тих и спокоен.

Саруватари слегка расслабляется. Как и после каждого разговора с матерью, внутри осталось мерзкое чувство, словно ее выпотрошили, а потом набили всякой дрянью. Устало идет по мостику к своему дому, но на полпути вспоминает вчерашний разговор с Люком и Леей. Поспешно возвращается и отправляет флаер в ангар. Только ссор с соседями ей сейчас и не хватало. Если они узнают об угрозах, запросто могут потребовать, чтобы Саруватари и Керд съехали. И будут правы. Их все это не касается.

– О, привет! – Кердан поднимает голову от портативного гало-экрана, на котором мелькают какие-то данные. Хвала всем богам, стена перед ним пуста и не транслирует очередные доказательства того, как Саруватари облажалась перед всем миром.

Керд встает, чтобы ее обнять, но вчерашней расслабленной мягкости в нем нет и в помине. Не будь Саруватари так вымотана, заметила бы сразу и его бледность, и напряженно сжатые губы.

Но сейчас ей не до того, семейный праздник выжал ее дочиста. Хочется просто упасть на постель, закрыть глаза и представить, что этого дня никогда не было.

И, поскольку Керд все еще стоит рядом, она спрашивает, чуть резче, чем собиралась:

– Ну что такое?

– Н-ничего, – Керд поспешно прячет руки за спину, – все в порядке.

Но Саруватари уже видит, что ничего не в порядке, и необходимость тратить силы на расспросы и уговоры мгновенно выводит ее из себя.

– Неужели нельзя просто сказать, что случилось?

Во взгляде Керда мелькает обида, но он пытается сохранить мягкий тон:

– Ты устала. Давай завтра.

– Нет, говори, что случилось! Какая еще трагедия?

Последняя фраза явно лишняя, Саруватари это мгновенно понимает. Редкие столкновения с партнером всегда начинались с обвинений, что она считает его чувства ничего не значащими и чрезмерными. После этого ссора гарантированно набрасывала на них свою черную сеть, в которой они безнадежно барахтались по несколько дней.