Ксения Панова – Провинциальный хоррор (страница 8)

– Признание у вас есть, – сказал Вилкин, бросив, в конце концов, строить бесплодные догадки. – Вам денег надо. Думаете, я не знаю, почему… почему вы меня раздавили?.. Вы грант взяли! И вы, и Перепилин, и Тяпчук… Системы обеспечения жизнедеятельности в экстремальных условиях… А тут я! Только моя идея, в отличие от вашей, работает! И вы уже тогда знали, что она будет работать! И Точина, которая давала только положительные отзывы на мою работу, вдруг стала говорить, что все это никуда не годится!.. Мне бы сразу сообразить, в чем дело…

– По поводу Точиной, тут вы сами виноваты. Зачем свои статейки с ней в соавторстве писали? Ваша фамилия еще и вторая в списке шла. – Валына сдержанно рассмеялся и снова закурил. – Очень вы нервный, не умеете с людьми ладить. Ведь все можно было мирно решить, местечка вашего на кафедре вас, в конце концов, никто не лишал, ну и сидели бы себе тихонько, а там, глядишь, и договорились бы, мы б вас не забыли, с такой-то головой… А вам повоевать захотелось. Ну что, много навоевали? Письма какие-то писали – зачем?.. Только бумагу извели.

– Вы меня обокрали!

– Обокрали, пфф! А ваша научная работа разве где-нибудь зарегистрирована? А ваше изобретение разве запатентовано?

– Из-за таких, как вы, гибнет наука! Из-за таких, как вы, молодые ученые уезжают из страны!

– Да только вы что-то дальше своего Пустоплюева не уехали. А знаете почему? Страшно это, как в холодную воду войти. Вы-то теперь уже знаете, что не всякую битву можно выиграть. Вот вы затеяли какую-то возню, а вышел пшик! На кафедре о том поговорили и забыли, а вам как досталось – а? До сих пор не оправились. Вы бы лучше брали пример с Жукова.

– С Жукова?

– Да, с Сергей Палыча. Уж до чего злой был – ну думали, издохнет, не сдастся! – а ничего, остепенился, присмирел, лучший лаборант! Битвы-то истощают!

– Все равно я буду с вами драться! – проговорил сквозь зубы Вилкин, хотел вскочить с постели, но запутался в одеяле.

Валына поднялся, оправил пиджак.

– Драться?

Он подался вперед и улыбнулся:

– Вы, верно, думаете, что я есть? А ведь меня-то и нету!

Вдруг он заколебался, задрожал и растаял.

Вилкин открыл глаза и резко поднялся на локте. Ветер колебал штору, от его прикосновения колыхались длинные щупальца развесистого «декабриста». Комната была пуста, и только мерно тикал на столе старый будильник и показывал без четверти пять.

Первые секунды после пробуждения Вилкину казалось, что все, случившееся накануне, такой же сон, нелепый и бестолковый, потом брякнул телефон, и он прочел сообщение от Данильченко: «Сбор в 07:30». В памяти живо всплыл Ряхин, распевающий песни прошлого века, и Вилкина охватила тоска напополам с паникой. Что теперь делать, он не знал. До встречи с Данильченко, Кульковым и Гроссмейстером оставалось всего два с половиной часа. Он встал, включил настольную лампу и, усевшись за стол, в величайшей задумчивости запустил руку в волосы. Какое-то время он смотрел в одну точку, потом взгляд его, растерянно блуждая среди клочков бумаги, скрепок и изгрызенных карандашей, наткнулся на маленькую коробочку с надписью «Сарматы 6х40». С удивлением он взял ее в руки, повертел, вытряхнул на стол содержимое. Неожиданно Вилкина захватила какая-то мысль, правая его рука то ли по привычке, то ли от скуки принялась чирикать что-то на бумаге. Лицо Вилкина вытянулось и заострилось, глаза заблестели. Наконец он тихонько и довольно рассмеялся и даже присвистнул, никакой паники он больше не испытывал, да и вообще всякое мрачное чувство улетучилось из его души.

Спустя некоторое время, он, полностью одетый, потихоньку выскользнул из спальни и шмыгнул в сторону двери, но путь ему преградила мать.

– Степушка, а ты куда так рано? – удивленно спросила она.

Ее рыжеватые волосы были старательно накручены на бигуди.

– На работу, – брякнул Вилкин первое, что пришло в голову.

– Так сегодня же воскресенье, – недоверчиво проговорила она.

Вилкин забормотал что-то невнятное. Надежда Ивановна тоже забормотала что-то свое, торопливое, но столь же невнятное.

– … так вот я и говорю, уедешь, а поговорить толком не удалось, телефон свой хоть оставь… Вот телефон, Степушка, – Надежда Ивановна робко и просяще протянула Вилкину какой-то клочок бумаги. – Ты бы позвонил ей, сынок.

– Кому? – не понял Вилкин.

– Катюше, Репиной… Вот ее номер…

Вилкин все еще стоял столбом, поэтому Надежда Ивановна изловчилась и засунула клочок бумаги в нагрудный карман его куртки. И так как сын не сопротивлялся, желая поскорее уйти, осталась этим вполне довольна.

– А как же кушать? – крикнула она ему вдогонку.

Но Вилкин уже несся вниз по лестнице.

На въезде в город, под циклопической надписью «Я люблю Пустоплюев!» стояли трое, Данильченко, Кульков и Гроссмейстер. Данильченко мучительно зевал, и после каждого зевка встряхивался, говоря: «Брр!». Вчера, едва он переступил порог, как жена, разгневанная его долгим отсутствием, учуявшая к тому же «душок», сразу всучила ему в руки очень розового, очень толстого и очень похожего на него самого младенца – Петра Егорыча. У Петра Егорыча резались зубы, и он целую ночь ревел во всю крепость унаследованной от отца глотки. Гроссмейстер сосредоточенно грыз сигарету и скрашивал ожидание тем, что мысленно тасовал колоду, лежавшую у него в кармане. Кульков скреб небритую щеку, покачивался с пятки на носок, болтал руками. Пупков был хуже всех. Желтый, осунувшийся, измученный обострившемся со вчерашнего дня гастритом, он стоял в стороне, прячась за кустом боярышника, и нервно оглядывался.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Вилкин.

– У него спроси, – кивнул Данильченко в сторону Пупкова.

Пупков дернулся, его лицо перекосилось от спазма, в глазах проглянула тоска.

– Поехали уже! – сипло ответил он, делая при этом странное движение, словно хотел шагнуть вперед, но вместе с тем сильнее вжаться в куст.

В этот раз Пупков был не на служебном, а на личном автомобиле. Данильченко сел рядом с ним на переднее сидение, Гроссмейстер, Кульков и Вилкин втроем втиснулись сзади. Мимо заскользили пустоплюевские пейзажи: березки, кусты, буреломы, домишки… Чем ближе машина подъезжала к резиденции Ряхина, тем ощутимее становилась атмосфера легкого невроза. Кульков то и дело вздыхал и, меняя позу, повторял одно только «Мда…», Гроссмейстер погрузился в задумчивость, Данильченко молчал, Вилкину хотелось дорогой как следует расспросить Пупкова, но он не решался. Напряженно застывшая спина Пупкова, словно захрясшие на руле руки и даже складки на затылке, которыми Пупков смотрел на Вилкина, отвергали всякие вопросы.

Они подъехали к высокому забору, Пупков вылез из машины и связался с постом охраны. Ворота отворились, и за ними медленно, как видение, всплыл белоснежный дом в обрамлении нежной трепещущей зелени. Пассажиры Пупкова высунулись в окна, на миг забыв о гнетущих мыслях.

Дом благородных белых и канареечных оттенков украшал портик, который пустоплюевские обыватели видели разве что на здании местного дома культуры. С той лишь разницей, что с аркады на них не смотрела чумазая Мельпомена с отбитым носом.

За домом открывался пасторальный вид на озерцо Синее, спуск к которому Ряхин огородил забором, так что, выйдя из бани, мог окунать свое распаренное тело, не смущаясь рыбаков, ошивавшихся здесь прежде. Над озером возвышался небольшой холм с беседкой, раньше известный как «Холм комиссара Горохова», пустоплюевского героя времен Великой Отечественной, теперь же холм именовался «Парнасом», и в хорошую погоду сюда подавали чай и кофе, удовольствию от которых мешали только необыкновенно злые комары.

Но самым удивительным среди всего Ряхиного владения был, разумеется, манеж. По манежу неспешно прогуливался серый в белых яблоках орловский рысак по кличке Калчак.

Пупков, не глядя ни на беседку, ни на орловца, двинулся прямо к дому, за ним несколько оробевшие Кульков, Гроссмейстер и Вилкин с Данильченко.

Их впустили без лишних вопросов, и Пупков в молчании повел их анфиладою комнат. Сквозь стеклянную дверь первого этажа голубооко и грустно проглянул безлюдный бассейн.

Они миновали гостиную с поставленным прямо посредине пианино. На пианино лежали ноты. На стене была растянута шкура целой зебры с маленьким хвостиком и висел собственный, в полный рост портрет Ряхина. Далее были бильярдная, библиотека с книгами, подобранными московским дизайнером в цвет мебели и стен, кабинет, весь покрытый глянцевым деревом, как гроб.

– Да, вот как буржуи-то живут… – неожиданно для всех нарушил молчание Гроссмейстер. Задрав голову, он разглядывал потолочное панно, изображавшее каких-то полуголых дев, плясавших вокруг увенчанного лаврами античного бога, поразительно похожего на самого Ряхина.

– Слышь, Савелий Петрович, – Данильченко ткнул в ребро Кулькова, – здесь бы пансионат открыть… Хоромы-то – ого!.. – он потряс в воздухе руками, не осмеливаясь, однако, поднимать голос.

– Или ферму… – задумчиво протянул Кульков.

– А звук-то – концерты давать можно!

Словно устыдившись собственной внезапной несмелости, Данильченко сложил руки рупором и гаркнул:

– Эге-гей!

– Эге-гей!.. – ответило ему эхо Ряхиного дома.

– У Виктора Андреича здесь музыкальные вечера бывают, – сдержанно проговорил Пупков.