Ксения Панова – Провинциальный хоррор (страница 10)
Данильченко бросился вперед, но удар откинул его в сторону. Кульков повис на одной руке Ряхина.
– Пупков, не стой столбом! – крикнул, задыхаясь, Данильченко. – Помогай!
Пупков бочком стал приближаться к Ряхину, и, вытянувшись настолько, насколько позволял рост, атаковал Ряхина со спины. Данильченко кинулся мэру под ноги, и втроем они повалили Ряхина.
– Степан! – заорал Данильченко.
Вилкин, словно очнувшись ото сна, бросился к ним.
В этот момент раздался стук в дверь. Стучали негромко, но настойчиво, и между стуками будто прислушивались к тому, что происходит внутри.
– Гроссмейстер, держи его за ноги! – прошипел Данильченко, а сам вскочил и, на ходу приглаживая волосы, побежал к двери.
Приоткрыв ее, он высунул наружу вспотевшую, красную физиономию.
– Виктор Андреич, преподаватель музыки пришел… Ой!
За дверью стояла гладко причесанная девица с блокнотом в руке. Увидев Данильченко, она оборвала уже заготовленную речь и изумленно смерила его взглядом.
– Вы кто?.. – спросила она.
– Я-то? – ответил Данильченко. – Учитель пения.
– Пения?.. – переспросила девица. – А как же фортепьяно?..
– Все – про фортепьяно забудьте! Виктор Андреич больше играть не будет!
В комнате происходила какая-то возня, девица попыталась заглянуть за плечо Данильченко, но Данильченко выпятил плечо так, что заглянуть за него было совершенно невозможно.
– Как не будет?.. Он же сам говорил…
– Петь будет.
И в этот момент из комнаты раздался глубоко трагический тенор:
Девица снова попыталась заглянуть за плечо Данильченко, но все звуки внезапно стихли.
– Девушка, не мешайте нам, – воспользовался Данильченко ее замешательством. – Мы голос разогреваем…
Озадаченная девица ушла. Данильченко захлопнул дверь и вытер пот со лба.
Ряхин сидел на полу. Кульков прижимал к вспухшей щеке ладонь, ворот на рубахе Пупкова был разорван, Гроссмейстер, стыдливо отвернувшись, прилаживал на место вставную челюсть. Вилкин, придвинув к себе столик-малютку, быстро щелкал по клавиатуре ноутбука, поглядывая то на Ряхина, то в экран.
– Ну? – спросил Данильченко.
– Я сделал все, что мог, – ответил Вилкин.
– Я сделал все, что мог, – сокрушенно развел руками Ряхин.
В первых числах июня прошло аппаратное совещание администрации города Пустоплюева. Совещание это, ничем особо не отличавшееся от всех остальных, произвело тем не менее на чиновников гнетущее впечатление, а кое-кого не на шутку встревожило.
Лето только началось, а хорошая погода, установившаяся еще в мае, давала щедрые посулы разнообразных удовольствий. Не только у простых пустоплюевцев, но и у аппаратчиков, собравшихся в зале для заседаний, ум сосредотачивался вокруг отпускных радостей.
Глава комитета по охране природы Тетерев мысленно уже забрасывал удочку в прохладные воды озера Синего, тянул оттуда щуку и видел затем, как щука поджаривается над швыряющим искры костром. Заместитель Ряхина по жилищным вопросам Фигасов собирался на Средиземное море, его жена, Нателла Фигасова, свершавшая карьеру на поприще дизайна, готовилась штурмовать архитектурные и художественные салоны, галереи и антикварные лавки в поисках идеального наполнения их нового семейного гнезда, которое старательно вил Фигасов в пустоплюевском пригороде. Прохор Полипов, ответственный за состояние дорог города Пустоплюева, мчался, точно скользил по маслу, в спортивном каре вдоль итальянской Ривьеры, ветер дул ему в лицо, швырял в ноздри ароматы моря, а где-то там, впереди, его ожидало свидание с мадам Фигасовой. Заместитель по экономическим вопросам Слепин подумывал о Швейцарии, намереваясь подлечить расшатанные службой нервишки среди идиллических альпийских пейзажей и целебного горного воздуха.
Каждый из чиновников, невольно отвлекаясь на шум с улицы, где рабочие уже который год ковыряли одну и ту же гнилую трубу, прорывавшую в одном и том же месте, думал: «Тоска!». Тополиный пух кружил над площадью Труда, куда выходили окна правительственного здания, и густым несметаемым ковром ложился вокруг пересохшего фонтана, посреди которого бронзовый рабочий лупил молотом по наковальне. На краю фонтана, свесив ноги прямо в чашу, сидели какие-то бездельники, у одного из них, всклокоченного очкарика, шатко стоял на коленях раскрытый ноутбук.
Ряхин вошел в зал, сказал: «Начнем!», – сел и погрузился в молчание.
В молчании самом по себе нет ничего плохого, однако, в начальственном молчании нет ничего хорошего. Оно как бы подразумевает сразу и чрезмерную пристальность, и тайную осведомленность. О чем? – да мало ли! Молчание же Ряхина усугублялось странной неподвижностью взгляда и крокодильим миганием голубых глаз.
– С бодуна, что ли? – шепнул Загубин по социальной защите Буравкину по промышленности и транспорту.
Буравкин вгляделся в Ряхина и дернул левым плечом, как бы сгоняя с него неуместный шепоток Загубина. Он только начинал политическую карьеру и был решительно настроен ее сделать.
– Кхе-кхе-кхе… – прокашлялся, поерзав на стуле, Тетерев, так как его вопрос был первым на повестке, но Ряхин по-прежнему помалкивал. Тогда Тетерев, не дожидаясь приглашения, начал бубнить о том, как гоняют туристов, разводящих костры, пьянствующих и пакостничающих в лесу, на берегу озера Синего…
Он почти добрался до конца, как Ряхин вдруг между делом поинтересовался, что там с последним пожаром, и нашелся ли погоревший кругляк.
Тетерев забормотал, зажевал губами, и, обещав разобраться, погрузился в смуту неожиданных размышлений.
Загубин радостно зашептал на ухо Буравкину:
– Ага, станет он искать – как же! Лесок тот давно уж им продан!
Фигасов, тихонько разглядывавший на телефоне под столом картинки с двумя абсолютно одинаковыми, на его взгляд, колерами ядовито-зеленого цвета, пытался решить непосильную задачу: «Свежий горошек» или «Весенний сельдерей». Фигасова требовала немедленного ответа: каким цветом он желает украсить стены их супружеской спальни? «Свежий…» – набирал он на телефоне, когда был захвачен врасплох внезапным вопросом: «А как там насчет расселения бараков на Физиков-Ядерщиков?». Рука Фигасова дернулась, и сама собой довершила: «… сельдерей».
Впрочем, Фигасов быстро нашелся и как по писанному отрапортовал о сокращении очередников, о стройках, и о, несомненно, скором уничтожении бараков, уродующих лицо нашего прекрасного Пустоплюева. Закончил же речь, как заканчивал ее всегда, сетованиями на недостаточность финансирования.
– Еще бы! – снова зашипел Загубин красному от досады Буравкину, – с аппетитами Нателлы Львовны никакого финансирования не хватит!
Полипов стал было рассказывать о завершенном ямочном ремонте на улице Дружбы, но разговор неожиданно свернул на улицу Партизан, где дорога была так разбита и непролазна, словно те самые партизаны еще со времен наполеоновских войн рассчитывали угробить ней всю вражескую пехоту вместе с фуражом.
Буравкин весь заранее напрягся, но Загубин, отлепившись от его уха, завел речь о выплатах малоимущим. Выдав все единым духом, он замолчал, Ряхин смотрел на него, что-то соображая, но так, видимо, и не сообразив, перевел взгляд на Буравкина.
Буравкин, и так доведенный до бешенства комментариями Загубина, был неприятно удивлен напоминанием о недавнем конфузе с новенькими автобусами: один из них потерял оба колеса прямо во время торжественного открытия парка.
Под конец Слепин, сидевший до того молчком, издалека завел речь об инвестициях, о том, как важно их привлекать, и как важно, чтобы крепкая правительственная рука была своевременно протянута неуверенной и боязливой ручке бизнеса. Да вот, кстати, – он порылся в бумагах у себя на столе, – вопрос с землей, ныне незаконно занимаемой гаражным кооперативом «Пустоплюевский автолюбитель», так по-прежнему и не решен, начавшиеся было работы свернулись по непонятным причинам, а честный предприниматель, взявшийся построить там социальнозначимый объект все на бобах.
Но тут Ряхин, как будто растерялся, что-то замямлил и кончил тем, что здесь, дескать, надо еще подумать, надо еще посмотреть, взять паузу, одним словом.
Чиновники разошлись, призадумавшись, что бы все это могло значить. Казалось, ничего хорошего. Буравкин звонил в транспортный парк и долго чихвостил там кого-то, Фигасов, сам не зная зачем, еще разок перепроверил свою налоговую декларацию. А Полипов по наивности завернул на улицу Партизан, где пробил все четыре колеса и беспомощно скатился в кювет.
Слепин, не добившись в этот день аудиенции Ряхина, думал-думал и вечером набрал Лялина.
Вилкин проснулся от дурацкого сна. Ему снился Ряхин. Крошечный, как таракан, он бегал по спальне, где его обступали гигантские предметы: кровать с пологом, кресло, диван, камин, шкафчик… По свесившейся кисти полога он пытался вскарабкаться на кровать, но срывался и падал, пытался усесться в кресло, но соскальзывал с лакированной ножки. А в углу, на стуле, сидело его собственное огромное тело. Кто-то включил свет, и маленький Ряхин шмыгнул под кровать, но его за шкирку двумя пальцами поймал великан-Валына, и плачущего и брыкающегося засунул в нагрудный карман.
– Так нечестно! – кричал Ряхин, дергаясь в кармане. – Я не хочу! Я против!