Ксения Панова – Провинциальный хоррор (страница 11)

Валына, посмеиваясь, похлопал рукой по карману и встретился взглядом с Вилкиным.

– Так-то, Степан Николаевич, – сказал он, и Вилкин проснулся.

Он лежал в своей постели, запрокинув голову и раскрыв рот, очки съехали набок, расслабленная рука еще сжимала карандаш, рядом валялся ноутбук и клочки исписанной бумаги. Часы показывали одиннадцать утра.

Последнее время Вилкин почти не спал. Он и сам не заметил, как его гараж превратился в штаб управления Ряхиным. Вдоль одной из стен расположилось три монитора: один отображал мир таким, каким его видел Ряхин, на другом без конца бежали цифры с показателями физического состояния пустоплюевского мэра, третий сообщал информацию об активности головного мозга.

Две недели прошли как в чаду, в почти безотрывном наблюдении, стабилизации и адаптации. За эти две недели Ряхин добился значительных успехов: он уже не начинал спонтанно петь, перестал моргать по-крокодильи и усвоил несколько шаблонных реакций на внешние раздражители. Так, теперь он сам, без постороннего руководства мог говорить: «спасибо», «пожалуйста», «будьте любезны», «не окажетесь ли вы так добры» и т.д. и т.п. – чем первое время сильно смущал домашнюю прислугу. Например, он говорил домработнице Зинаиде Тимофеевне: «Голубушка, не будете ли вы так любезны, приготовить мне яичницу на завтрак?». А затем добавлял: «Спасибо, премного благодарен». Появившейся в его речи куртуазности он был обязан Гроссмейстеру, который сломив печать молчания, взял на себя труд обучения Ряхина.

Однако накануне первого совещания нового Ряхина с аппаратом, было решено, что ему лучше помалкивать, но тогда же все едва не пошло наперекосяк.

Вилкин, Данильченко, Кульков и Гроссмейстер за час до начала расположились у фонтана под окнами правительственного здания. Вилкин еще не мог добиться стабильности сигнала на расстоянии более, чем пятьсот метров, поэтому здесь, по его словам, оказалась идеальная точка. А бронзовая фигура рабочего должна была служить естественным усилителем. Данильченко, вскарабкавшись наверх, закрепил на его молоте чувствительный датчик, который протягивал невидимые колебания к Ряхину и обратно.

Сначала все шло гладко. Вилкин по ноутбуку следил за показателями Ряхина, экран отображал длинный овальный стол и сидевших за ним чиновников. Ряхин молчал, чиновники говорили, Кульков покуривал и плевал под ноги. В конце концов он не выдержал и сказал:

– Нет, не могу я больше это слушать!.. – раздавив окурок ботинком, он отошел на другой конец фонтана, но, постояв там какое-то время и наглядевшись на окна, за которыми шло совещание, вернулся.

– Лес-то погоревший как корова языком слизала, – задумчиво проговорил он. – Степа, слышишь, спроси его, куда кругляк дели?

Кульков полез Вилкину под локоть, Вилкин попытался отмахнуться, но Кульков вытащил у него наушник.

– Правильно! – громким шепотом вмешался Данильченко. – И мне дай! Я тут на Партизан недавно всю подвеску отшиб!

А следом уже тянул сморщенную ручку Гроссмейстер.

– Двадцать лет в халупе, – пояснил он.

– Ну все! Хватит! – не выдержал Вилкин и пытался отобрать наушник у завладевшего им Данильченко.

– Не, ну а чего? Имеем мы право знать или не нет?.. Вон Гроссмейстер окочурится скорее, чем его очередь подойдет…

– Егор, прекрати! Или я уйду! У нас был план!

– Ой, нервный ты, Степка!.. Когда еще-то такой шанс выпадет? Держи! На!

Из-за короткой перепалки они не услышали, как «Пустоплюевский автолюбитель» всплыли в речи Слепина, и Вилкин, вправив в ухо наушник, забормотал что-то невпопад.

Надежда Ивановна, не видя сына дома по целым дням, почти отчаялась свести его с Катюшей Репиной. Едва она брала в руки телефон, чтобы звонить будущей Степушкиной жене, как Вилкин умудрялся ускользнуть. Вид у него был при этом совершенно ошалелый. Он теперь не только застегивал вторую пуговицу в первую петлю, но и мог запросто выйти на улицу в разных ботинках. Золовка Надежды Ивановны, тетя Шура, сказала, что на Вилкине венец безбрачия, и что венец этот надо снять.

В тот выходной Вилкин впервые не побежал в Гаражи: теперь, более-менее добившись стабильности, они решили дежурить у мониторов по очереди. Первым нести вахту вызвался Гроссмейстер. Наконец у Вилкина появился настоящий выходной, но он, как всякий трудоголик, открыв глаза, понял, что его совершенно нечем заполнить. За этим соображением потянулась целая цепочка невеселых мыслей, которую он тут же оборвал, встав с кровати, но, к его огромному удивлению, дверь в комнату оказалась заперта. Он подергал ручку и неуверенно крикнул:

– Мам!..

В коридоре послышалось суетливое шебуршание, раздалось перешептывание и загадочный смешок. Сбитый с толку Вилкин снова начал дергать ручку, но тут дверь отворилась, и на пороге появилась его мать. Надежда Ивановна бочком протиснулась внутрь и тут же плотно закрыла дверь, словно боялась, что сын прошмыгнет в щелку.

– Мам, ты чего?.. – растерянно спросил Вилкин.

– Степушка, у нас гости, – торопливо ответила Надежда Ивановна. – Дай-ка я тебя причешу, – и поплевав на вынутый из кармана гребешок, она притянула к себе голову сына, и, как в детстве, стала прилизывать его вихры.

– В чем дело? – отшатнулся Вилкин.

Но Надежда Ивановна, не отвечая, уже рылась в шкафу, выкидывая на кровать негодные, с ее точки зрения, наряды. Наконец, выудив из глубины рубашку из «приличных», она прикинула ее к Вилкиной груди и велела:

– Одевайся!

Вилкин, все еще растерянный, стал тем не менее послушно застегивать пуговицы.

– Ах ты боже мой! – воскликнула Надежда Ивановна и, подойдя, застегнула первую пуговицу в первую петлю, где ей и было место. – А брюки эти наденешь – со стрелкой! – сунула она ему в руки безвольно болтавшиеся на вешалке брюки и стремительно вышла из комнаты.

Через пару минут Вилкин был готов. В коридоре он услышал, как по гедеэровскому сервизу, извлекая переливчатый звон, стучат чайные ложечки, и уловил два переплетающихся во взаимной любви женских голоса. Остановившись в дверном проеме, он увидел за столом мать, а напротив нее – Катюшу Репину. Катюша казалась принаряженной: ее пегие волосы были завиты в колечки и напоминали засахаренные крендельки, на веках блестели тени, платье с декольте облегало длинноватый стан, декольте казалось бы опасным, не будь Катюша несколько плосковата. Увидев его, обе женщины смолкли с ласковым и снисходительным выражением на лицах.

Надежда Ивановна быстро обежала глазами сына, невольно задержавшись взглядом на его ногах. «Носки! – подумала она с досадой. – Как же я не подумала про носки!». Носки, увы, похоже, не ускользнули и от Катюшеного взгляда, ибо один из них был желтым, а другой – красным в полоску. Вилкин почувствовал себя неловко, как невеста на смотринах.

– Степушка! – сказала Надежда Ивановна. – А мы все ждем, когда ты проснешься! Он такой соня, никогда не могла добудиться его в садик! А к нам Катюша вот заглянула!

Вилкин кивнул, приветствуя Катюшу.

– Садись с нами, попей чайку.

Обе синхронно двинули стулья в стороны, давая Вилкину место в центре.

– Ты какое пирожное будешь? «Алые паруса» или с грибочком?

– С грибочком, – покорно ответил Вилкин.

– А мне «Алые паруса», – кокетливо взглянула на Вилкина Катюша.

– Сыночек, передай Катюше «Алые паруса», пожалуйста, – Надежда Ивановна подвинула к нему коробку с пирожными, хотя самой ей до Катюши было ничуть не дальше, чем Степушке.

Вилкин неуклюже положил угощение на блюдечко, и алый парус поплыл от него к бывшей однокласснице. Принимая пирожное, рука Катюши как бы ненароком дотронулась до его руки, а глаза случайно заглянули в его глаза. От неожиданности Вилкин вздрогнул, звякнул гедеэровский фарфор, и чашка чая опрокинулась на брюки со стрелкой. Ошпаренный, он вскочил, переворачивая заодно и блюдечко с лимоном. Уворачиваясь от брызг, шарахнулась в сторону Катюша Репина. В позе Надежды Ивановны, простершей к нему руки, проступило что-то отчаянное.

– Какой же ты неловкий, Степа! – ее голос дрогнул, и кипучие слезы досады навернулись на глаза.

– Ничего-ничего, – первой пришла в себя Катюша, – надо скорее застирать. Где у вас тут ванная? – деловито поинтересовалась она.

– Правильно! – бросила на нее благодарный и радостный взгляд Надежда Ивановна. – Степан, снимай штаны!

Но Вилкин, глянув затравленно, промычал что-то в ответ и торопливо скрылся в ванной. Там он встретился со своим ошалелым отражением, и, увидев этого вытаращившего глаза очкарика, рассмеялся. Однако вскоре очкарик в зеркале сделался серьезным и посмотрел на Вилкина как-то печально. «Я – неудачник» – сказал он, и оба вздохнули.

Пока Вилкин учился в аспирантуре, писал диссертацию и лихорадочно работал над изобретением, он не замечал ничего и никого вокруг. Он видел перед собой цель и на всех парах летел к ней. А потом все рухнуло! Он обернулся и понял, что оказался за бортом не только академического мира, но и самой обыкновенной жизни.

Он вернулся переодевшись.

– Степушка, – обратилась к нему мать. – у нас тут Лунопарк, оказывается, открылся… Ты бы сходил, прогулялся, с Катюшей…

Катюша между тем уже поднималась со стула, одновременно поправляя прическу и ободряюще улыбаясь.

Вилкин посмотрел на нее и сказал:

– Хорошо…

– Да? Правда?.. – захлопала ресницами Надежда Ивановна. – Ой, ну и хорошо!.. Идите, а я тут сама уберу!