Ксения Панова – Провинциальный хоррор (страница 13)

– Черт бы побрал Москву и всех московских! – сказал он. – Слава богу, дома!

Лялин Дмитрий Борисович был предан своему Пустоплюеву так же, как жаба предана своему болоту. Только здесь, по его словам, он чувствовал себя человеком. А человеком он был далеко не последним. Это ему принадлежал торговый центр «Новая заря» недалеко от путоплюевского кладбища. Это он держал ресторан «У Ляли» – роскошное место, где стол надо было бронировать заранее, и фитнес-зал «ПоднаЖМИ!». И это он взял подряд на строительство детского оздоровительного лагеря… Впрочем, по порядку.

Разговоры о лагере шли уже давно, под него даже выделялась субсидия. Говорили, что расположится он в живописном местечке на берегу озера Синего. Но когда дошло до дела, участок этот вдруг оказался в аренде у одной из дочек «Лялин-групп», а место строительства будущего лагеря как-то незаметно переползло с озера Синего на берег шумливой реки Поганки, спокон веков обжитой пустоплюевскими автолюбителями.

По итогам конкурса выяснилось, что достойных претендентов не так уж много. В конце концов, выбор пал на одного – достойнейшего из достойнейших – Дмитрия Борисовича Лялина и его компанию «Лялин-групп».

Однако, спустя год, лагерь все еще не был построен, зато на берегу озера Синего заработал кемпинг для склонного к романтике нехоженых троп туриста. Лагерь же существовал только на бумаге, но на бумаге выходило так, что он почти готов, осталось лишь перерезать ленточку.

Лялин рассчитывал разобраться с ним наскоро, оставалось только выгнать взашей пустоплюевских автолюбителей. Он уехал по делам в Москву и был уверен, что к его возвращению вопрос сам собою уладится. Звонок Слепина заставил его призадуматься. Слепин докладывал, что начавшиеся было работы по непонятным причинам остановились, а Ряхин ведет себя странно. Это «странно» не понравилось Лялину, но не сильно взволновало. Однако вскоре Слепин, который долго мялся, подбирая слова, сообщил, что, по всей видимости, пустоплюевский мэр то ли запил, то ли сошел с ума. В качестве доказательства он прислал видео с поющим и танцующим Ряхиным, и фото его автомобиля, битком набитого пенсионерами разной степени дряхлости.

Лялин посмотрел видео и подумал: «Э, нет! Не спятил! На второй срок хочет!». Но то, что Ряхин стал выкидывать коленца как раз, когда Лялин был в отъезде, и то, что одновременно с этим остановился снос гаражей, вселило в него смутное беспокойство. Ряхин неплохо нажился на выделенных деньгах, одновременно получив свою долю с конкурса, кроме того, кемпинг «На озерце» сулил ему некоторое участие в прибылях, поэтому столь резкий поворот мог означать только одно – Ряхин начала предавать. Правда, причины вероятного предательства Лялин пока не нашел: либо Ряхин почувствовал, что запахло жареным, либо… «Не иначе московские подкапываются! – подумал Дмитрий Борисович. – Все они там Юрии Долгорукие – так и смотрят, у кого бы что цапнуть! Только встанет человек на ноги, так обязательно нарисуется какая-нибудь московская харя!».

Так или примерно так размышлял Дмитрий Борисович Лялин дорогой в родимый Пустоплюев. Пока машина везла его с вокзала домой, он любовным взглядом смотрел на проплывавший рядом с кладбищенской оградой торговый центр «Новая заря», на ресторан «У Ляли», на фитнес-зал «ПоднаЖМИ!» и думал: «Не дамся! Хрен им в рыло – все мое!».

С Ряхиным он попытался увидеться в первый же день своего возвращения, но Ряхин оказался неуловим: то он открывал новый детский сад, то летел на жалобу какого-нибудь Горемыки Сироткина из Захудалово-Неезжино, то крохоборски отчитывался за очередную потраченную копейку на местном канале «ПустоплюевТВ». Лялин даже подумал записаться на официальный прием, но плюнул, узнав, что будет сотым в списке сразу за какой-то Анфисой Федоровной.

В конце концов он подкараулил Ряхина, когда тот энергично крутил педали велосипеда «Орленок».

«Похудел сволочь!» – зло подумал Лялин и велел охране брать Ряхина.

Черный седан перерезал пустоплюевскому мэру путь, Ряхин, резко затормозив, перелетел через руль, «Орленок» скатился в кювет.

Два молодца, по виду неотличимые от Дурехина и Некрепова, взяли мэра за плечи и засунули в седан.

– Витя! – сказал Лялин. – Ты никак бегаешь от меня?

Ряхин глядел на него чистыми, голубыми, полными непонимания глазами.

«Черт! – подумал Лялин. – Что он с рожей-то сделал? Ботоксом, что ли, обкололся или бады пьет?».

Ряхину перевалило за сорок, и он начал брюзгнуть – таким помнил его Лялин. Теперь же перед ним сидел совершенно другой Ряхин: бодрый и свежий, как майское утро, он словно помолодел лет на десять. Этот новый имидж Ряхина лишь сильнее укрепил подозрения Лялина.

– Вы меня, наверное, с кем-то спутали? – пробормотал Ряхин.

«Уже открещивается! – подумал Лялин. – Перекупили! Точно перекупили!».

– Нет, Витя, это ты меня с кем-то спутал, – мягко проговорил Лялин. – С дурачком.

Ряхин молчал, глядя на Лялина изумленными, круглыми глазами.

– Витя, сколько мы с тобой дружим? – проникновенно спросил Лялин, положив руку Ряхину на плечо. – Я ведь всю твою подноготную знаю. Я тебя, Витя, до самых потрохов знаю. Кто тебя в люди вывел? С чьей ладони ты кормился? Нехорошо, Витя.

Ряхин молчал, и Лялин, решив, что это хороший знак, продолжал:

– Ну что там с этими гаражами? Может, возникли непредвиденные расходы, так ты скажи – решим, – Лялин глубоко заглянул Ряхину в глаза.

Ряхин снова промолчал, и Лялин подумал: «Гад! – всегда был падок на деньги! Ну да это хорошо, еще посмотрим, чья возьмет! В конце концов, что Москва?.. А мы здесь все свои, друг друга как облупленных знаем».

Охранники Лялина доставали из кювета «Орленка». Ряхин помалкивая стоял на обочине. Лялин говорил ему:

– Я к тебе загляну на днях – через Слепина передам, когда – так ты запиши себе в календарь. Непредвиденные расходы посчитаем.

Тихий июльский вечер опустился на Гаражи. Стрекотали в траве кузнечики, мотыльки порхали над густым разнотравьем, тонко звенел над ухом комар, прохладой тянуло с журчавшей за порослью черемух и яблонь Поганки. Кульков пригнал с вечернего выпаса гусей, и они с гоготом ходили по двору. Свинья Муся ковыряла рылом землю. Компания стариков во главе с Гроссмейстером резалась в дурака. Желтый свет тек из распахнутых настежь дверей на темную улицу, вырезая, как по трафарету, азартные профили игроков. Глубокая, непроглядная синь окутывала Гаражи со всех сторон.

Глаза Гроссмейстера блестели, руки дрожали, он вскочил и весь подался вперед. Но дед Аркадий, посмеиваясь, уже тянулся к нему с двумя картами.

– На-ко тебе на погоны! – с удовольствием шлепнул он карты на плечи Гроссмейстера.

Тот дернул плечами и насупился.

– Гроссмейстер, тебя долго ждать? – крикнул Данильченко. – Бросай игру! Все готово!

– Да ну вас к черту!.. – Гроссмейстер выбрался из-за стола и выключил свет.

Старики разочарованно загудели и, побросав карты, стали расходиться.

– Ниче-ниче… В любви повезет! – хихикнул дед Аркадий. – Анфисе Федоровне привет!

Гроссмейстер запер гараж, между гаражами Вилкина и Данильченко высунулся сам Данильченко, в руках он держал шампуры с нанизанным шашлыком. Где-то за его спиной алело и дрожало пламя костра.

– Не, ну е-мое, сколько ждать-то!.. – воскликнул он.

Давным-давно позади своего и приятельского гаражей Данильченко сварил мангал, в стороне от мангала, под развесистой и скрюченной черемухой, чтобы придать отдыху интимность, поставил две деревянные скамейки и стол. Лампочка на шнуре освещала собравшихся за столом Вилкина, Кулькова и Пупкова. У ног Кулькова похрапывала Муся, увязавшаяся за ним из загона.

Данильченко обвел любовным взглядом стол, на котором были разложены густо посыпанные солью помидоры, кольца лука, пучки зелени и толстые ломти черного хлеба. В центре в эмалированный тазик он веером выложил шампуры.

– Ну начнем! – довольно сказал он. – Савелий Петрович, разливай!

Кульков разлил:

– Будем! – Пупков, а ты чего? – с набитым ртом проговорил Данильченко, запуская пятерню в горку петрушки. – Язва замучила?

– Не хочу, – сморщился Пупков.

– Да чего ты рожу квасишь? Все же обсудили уже, план есть! Обществу – польза, тебе – народное спасибо и новая звездочка!

Пупков, сипло хекнув, отвернулся. Лицо его перекосило в болезненной усмешке.

– Савелий Петрович, по-моему, он не хочет быть героем, – сыто отвалился назад Данильченко.

– Цыпа-цыпа!.. На, моя хорошая… – Кульков сунул Мусе половинку огурца. – Ничего-ничего, Пупков сейчас испытывает моральное перерождение, а такое любому непросто…

– Да пошли вы! – зло прошипел Пупков. – Думаете, что вы герои?.. Идиоты вы, а не герои! Ну против кого вы воевать вздумали? Против Лялина?! А главное, что?.. Вы думаете, что вы, своей кучкой, можете что-то изменить?..

– И один человек может что-то изменить, – обстоятельно ответил Кульков. – Но для этого он должен быть готов к подвигу. Ты Пупков – трус и крохобор, поэтому тебе не понять.

– Да куда уж нам, сирым! – огрызнулся Пупков. – Ты что думаешь, я не видал таких, как вы? Подвиг, борьба за право!.. Да вы же только орать горазды! А стоит вас маленько прижать, и все!.. – куда весь подвиг делся?..

– Ты, Пупков, конечно, прав. Только Америку ты нам не открыл. Ну да, большинство оно такое, однако историю, на наше счастье, вершит не большинство, а хорошо организованное меньшинство, такое, как мы, и отдельные героические индивиды, такие, как ты, – Кульков хлопнул его ладонью по плечу. – Не надо бояться!