Ксения Панова – Провинциальный хоррор (страница 12)
И, вытолкав Вилкина с Катюшей за дверь, она бросилась звонить тете Шуре:
– Шура, слушай! Кажется, сработала трава-то та, что ты мне от венца давала!..
Лунопарк раскинулся прямо посреди площади Ленина. В центре выросло колесо обозрение, чтобы пустоплюевцы с высоты птичьего полета могли хорошенько разглядеть крыши окрестных хрущевок, макушки тополей, кучу строительного мусора и магазин разливного пива с подпиравшими стену тремя завсегдатаями и еще одним, шпулявшим мелочь у прохожих. Чуть поодаль скрипела детская каруселька с размалеванными лошадками, крутил центрифугу гигантский фиолетовый спрут, сшибались в безопасном столкновении машинки на автодроме, как желе, дрожал батут. Пустоплюевцы толкались между киосками с мороженым и сахарной ватой, грызли жареную кукурузу, дети куксились, дергая их за руки, и тянули к аттракционам. Тут же по случаю, расположились ларьки с примерами пустоплюевских промыслов: медом, вареньем, копченой рыбешкой, выловленной из озера Синего, и даже магнитиками, изображавшими завод «Атом» На сцене, под надписью «Любимый Пустоплюев», местные коллективы школьников и пенсионеров развлекали публику художественной самодеятельностью. Громыхала музыка.
Катюша Репина несла на тонкой палочке облако сахарной ваты и аккуратно его пощипывала, боясь смазать помаду. От жары вата оплывала и сахарила ей пальцы. Они уже прокатились на колесе обозрения, где Катюша сама решительно взяла Вилкина за руку, побродили между торговых палаток и даже сфотографировались на память.
Вилкину почти не требовалось говорить, Катюша болтала за них обоих. Она жила в Москве, и с ее слов получалось, что московская жизнь была необыкновенной и яркой, хотя в действительности ее зарплаты едва хватало, чтобы оплачивать комнату на окраине города, хозяйка, ядовитая старушенция, боясь перерасхода воды, ввела ограничение на душ и стирку, установила комендантский час и уж, само собой, запретила водить хахалей.
Катюша измучилась и в конце концов решила, что ей нужен муж. Возвращение в Пустоплюев означало в некотором роде капитуляцию: московского жениха сыскать не удалось, и она решила, что сойдет и Вилкин.
Конечно, требовалось немало самоотверженности, чтобы идти к алтарю с избранником, который даже не мог надеть одинаковую пару ботинок или правильно застегнуть рубашку, но бабушка всегда говорила Катюше, что нет такого мужчины, из которого женщина не сделала бы человека.
Так, Вилкин уже послушно нес Катюшину сумочку, помогал ей забраться на механического быка, который, издавая электрический рев, скидывал наездницу, по ее просьбе стрелял в тире, пытаясь добыть плюшевого голубого зайца.
Его томила жара, и как человек, не умеющий развлекаться, он чувствовал себя глупо среди праздной толпы. Понимая, что как-то не очень справляется с ролью кавалера, он решился на отчаянный шаг.
– начал он тихонько бубнить в Катюшину спину, одновременно совершая крадущееся движение рукой вдоль ее талии.
– Ой, смотри! Чья это машина? – взвизгнула Катюша, вытягивая шею и вставая на цыпочки, чтобы получше рассмотреть черный хаммер, заворачивавший в сторону Лунопарка.
Вилкин поднял глаза и остолбенел. Хаммер, без сомнения, принадлежал Ряхину, Вилкин даже узнал клыкастую физиономию его водителя, но что-то странное было с этим автомобилем. Хаммер подрулил к Лунопарку вплотную, остановился, и стала видна широкая надпись, тянувшаяся поперек всего заднего стекла: «Служу советскому народу!». Сердце у Вилкина екнуло.
Водитель вышел и отворил дверцу со стороны пассажирского сидения. Опираясь о его руку сухонькой ручонкой, из машины выбралась хрупкая старушенция. В одной руке она сжимала бархатный ридикюль, в другой – сетку с лекарствами. Ее фиолетовые волосы были взбиты в высокую прическу, из которой торчала самоцветная булавка, тонкие губки обозначила лиловая помада, над верхней губой синела бородавка, на пальцах блестели кольца, ножки шаркали в остроносых туфлях на кошачьем каблучке.
Выбравшись, она отошла в сторонку и первым делом осмотрела себя в карманное зеркальце, трясущейся рукой припудрив нос. Вслед за ней из машины полезла еще одна бабуся. Ее круглые щечки румянились от удовольствия. Одета она была в русский сарафан, на голове у нее сидела красная рогатая шапочка – кика. За собой она выволокла балалайку.
– Тетя Шура?.. – ошарашенно произнес Вилкин, узнав свою родную тетку по отцовской линии
– А, Степушка! – воскликнула бабуся с балалайкой, и тут же припечатала ему крепкий поцелуй.
– А тебя я знаю! – лукаво погрозила она пальцем Катюше.
– Что это такое?.. – спросил Вилкин, таращась то на тетку, то на хаммер.
– Социальное такси, – невозмутимо ответила вторая старушенция, извлекая из ридикюля сначала крошечный портсигарчик, затем мундштук. Она вставила сигарету в мундштук, и, зажав его в зубах, трясущейся ручонкой пыталась прикурить. Когда у нее ничего не вышло, она окинула Вилкина презрительным взглядом и сказала:
– До чего деградировали современные мужчины!
Только тут сообразив, Вилкин взял у нее зажигалку и, защищая огонек ладонью, поднес к сигарете.
– Степан, твоя мать ни за что не поверит, когда я ей расскажу! – проговорила тетя Шура. – Вообрази, подъезжает к моему дому вот эта машина, а оттуда… Анфиса Федоровна! Собирайся, говорит – подкину тебя на твое представление, а то что ноги зря бить!.. А машина – это, оказывается, новое социальное такси, представляешь?..
– А я говорила, что рано или поздно их доконаю! – глубоко затянулась Анфиса Федоровна. – Зря я, что ли, столько лет пороги оббивала? Теперь в аптеку и поликлинику только так ездить будем!
– Ой, девочки уже не сцене! – спохватилась тетя Шура.
Действительно, на сцену павами плыли еще три бабуси в русских сарафанах и кокошниках. Тетя Шура, вскарабкавшись на сцену, запела: «Виновата ли я, виновата ли я, что люблю?..».
Остальные бабуси пустились вокруг нее хороводом. Вдруг дверь хаммера задрожала, словно кто-то бился об нее изнутри.
– Ах ты ж! Викторыча-то забыли! – сквозь сигаретный дым просипела Анфиса Федоровна. И тут же, довершая ощущение жути, скрутившее Вилкина, из машины выбрался Ряхин. Зажмурив один глаз, другим, полным ужаса, Вилкин увидел, как, едва выбравшись, Ряхин разинул рот и раскинул в стороны руки.
Бабуси на сцене затянули: «Выйду на улицу, солнце нема…». «Красные девки свели меня с ума» – подхватил Ряхин. При этом колено правой ноги его согнулось, а сама нога стала притопывать.
– Не выдержал все-таки! – сказала Анфиса Федоровна. – Всю дорогу нас песнями развлекал! Жулье он, конечно, зато какой голос – заслушаешься!
Бабуси во главе с тетей Шурой уже тащили Ряхина на сцену, а перед сценой собиралась толпа.
– пел Ряхин.
Но Вилкин уже не слушал. К глубокому изумлению Катюши, он резко развернулся и бросился бежать. Анфиса Федоровна смерила ее насмешливым взглядом былой красотки:
– В нынешних женщинах совсем нет форсу, – пожала она плечами.
– Да, реквизировал!
Гроссмейстер поджал губы и отвернулся, избегая смотреть на Данильченко, Вилкина и Кулькова.
– А что? – поерзав на стуле, произнес он. – Сколько еще моей Фисочке у них выклянчивать? Она – инвалид, ей положено! Она к Буравкину на приемы уже целый год ходит – не дают! Нет транспорта! Сами машины как перчатки меняют, а нам вот – кукиш!
Он скрутил острую фигу и сунул ее под нос Данильченко.
– А оказывается-то, если пощипать, все найдется… Ну вот я и перераспределил, так сказать, капиталы…
– Да… – протянул Данильченко и, пожав плечами, обернулся к остальным.
– Ну а надпись-то эта дурацкая зачем? – мягко спросил Кульков.
– Надпись – это так… Случайно, по привычке… Ну, простите меня, братцы, простите! Сильно я разозлился! Прям разобрало всего, как представил, что Фисочка моя будет опять пешком шкандыбать! Она ведь только с виду еще фасонистая!
– Да… – произнес Данильченко, – теперь каждый знает, что мэр Ряхин пожертвовал автомобиль на пользу общества. Назад не заберешь. Все окрестное старичье уже дни между собой поделило. Ну а Ряхину-то на чем теперь ездить?
– Да пусть мой «Орленок» забирает! Пожалуйста! Мне не жалко!
– Всеволод Георгиевич, – вмешался Вилкин, – объясните, как Ряхин оказался в машине?
– Ну забыл я его! Забыл!
– Как забыли?
– Вот так: сунул его туда, чтоб под руку не лез, пока надпись эту малевали, и забыл!
– Плохо, плохо, плохо!.. – повторяя, отошел Вилкин.
– Ладно тебе, Степа, – окликнул его Данильченко. – Это еще ничего! У нас народ и не такое видал, его пляшущим мэром не удивишь! Гроссмейстер, скажи, у тебя «Орленок»-то на ходу?
Еще не затихли толки о щедрости пустоплюевского мэра, еще делились пустоплюевцы друг с другом видео с поющим и танцующим Ряхиным, изумляясь сказочной чистоте его голоса, а он уже подал новый повод для разговоров.
Одним безмятежным, солнечным утром мэр города Пустоплюева, бодро крутя педали, подкатил к зданию правительства на свежевыкрашенном и хорошенько смазанном велосипеде «Орленок».
В этот же день на железнодорожном вокзале из спального вагона сообщения «Москва – Пустоплюев» вылез и встал ногами в родную пустоплюевскую грязь Дмитрий Борисович Лялин.