Ксения Панова – Провинциальный хоррор (страница 14)
– Да, я боюсь! Боюсь – и мне не стыдно в этом признаться! Только дурак не думает, что будет, если он проиграет!
– Тот не проигрывает, кто не играет, – философски заметил Гроссмейстер, вгрызаясь искусственной челюстью в кусочек мяса.
– Во! Правильно! – широким жестом указал на него Данильченко. – Мне вот интересно, Пупков, а вдруг враг, ты тоже будешь думать, проиграешь ты или нет?.. А если решишь, что проиграешь, лобызаться с ним полезешь, что ли?
– Господи! Какие же вы тупые! Ведь и проиграть можно по-разному. Можно чуть-чуть проиграть, а можно так, что и жить не захочется…
– Это ты тупой, раз думаешь, что в жизни все надо делать по чуть-чуть. Потому у тебя и язва. Но ничего, мы берем тебе на поруки! Мы еще сделаем из тебя человека! За рождение Пупкова!
Данильченко поднес рюмку к губам. Остальные сделали то же самое. Пупков, плюнув, отошел в сторону и, глядя на речку Поганку, стал пинать ногами лопухи. Добрая Муся, пытаясь его утешить, тыкалась пяточком ему в ногу. Ночь опустилась на Пустоплюев. Ночь, после которой майор Пупков и мэр Ряхин навсегда вписали себя в героическую летопись Пустоплюева.
Стоял один из тех летних благодатных деньков, когда кажется, что природа ласково улыбается человеку. Над городом сияло солнце, подсушивая оставшиеся после дождя лужицы, через все небо перекинулась радуга.
Лялин вошел в кабинет, где за огромным дубовым столом сидел Ряхин.
– А погодка-то на зависть, – сказал Лялин. – Грибов будет! Где у тебя?..
Он открыл шкаф, надеясь найти там коньяк, но нашел лишь пустой графин, из шкафчика вылетела муха.
– А ты, Витя, опустился, – сказал он разочарованно, закрывая дверцу. – Ну что там с гаражами?
– Все в порядке, – ответил Ряхин.
– Когда площадка будет готова?
Ряхин молчал, многозначительно поглядывая на Лялина. Лялин взгляд понял. Водрузив на стол кожаный портфель, он выложил перед Ряхиным десять пачек перетянутых резиночками купюр.
– Вот – последний транш, – сказал он. – И надеюсь, на этот раз без фокусов. Мы же с тобой друг друга сто лет знаем, зачем нам воевать? У нас с тобой нерушимый союз – во! – он показал сжатый кулак, – власть и капитал! Ты деньги-то прибери.
Он придвинул к Ряхину пачки банкнот, и в этот момент распахнулась дверь в приемную, распахнулась дверь в переговорную, и из обоих дверей полезли какие-то люди. Лялин еще ничего не понял, а они уже кричали:
– Руки на стол! Дача взятки должностному лицу!
Словно вспышка пронеслась в мозгу Лялина, громы разразились у него над головой.
Он вскочил с перекошенным лицом и, патетическим жестом указывая на Ряхина, воскликнул:
– Иуда!
Он загнанно оглянулся – оба выхода были перекрыты.
– Держи! – крикнул кто-то, но поздно.
Лялин с поразительной для его комплекции скоростью бросился к окну, одним прыжком вскочил на подоконник и, выламывая стекло вместе с рамой, полетел вниз.
На его счастье, он прыгал со второго этажа и оказался на земле почти целым. Поднявшись и приволакивая ногу, он побежал к машине, на ходу крича:
– Юра, заводи!
Юра в черных очках, сидевший в водительском кресле, давно уже отвык от таких поворотов. Последний раз ему кричали: «Юра, заводи!» почти тридцать лет назад, когда звали его «Юра-Шумахер». Тем не менее, он почти рефлекторно сдал назад, потом рванул вперед. Раздалось два выстрела, и машина со спущенными шинами, заюлив, съехала на обочину.
– Стой – стрелять буду! – тоненьким и каким-то не своим голосом проговорил Пупков.
Он стоял, направив пистолет на Лялина. К этой минуте его моральное перерождение если и не завершилось, то находилось, так сказать, в самом разгаре, и Пупков испытывал примерно то же, что человек, больной гриппом.
– Стой! – испуганно повторил он.
Увидев Пупкова, Лялин мгновенно ослаб.
– Заговор! Заговор! – прошептал он, падая на колени.
Пока на улице подоспевшие оперативники крутили Лялину руки, в кабинете Ряхина все еще шла съемка, пересчитывались купюры, составлялся протокол. Встав из-за стола и выпрямившись во весь рост, Ряхин нашел глазами камеру и громко произнес:
– Ряхин не продается!
На вокзале города Пустоплюева царила сутолока. Никогда прежде не собиралось здесь столько народу. Перед зданием вокзала и на платформе, цепляясь за ограду, притулившись на ступеньках и даже сидя на двух новеньких гипсовых львах, украшавших крыльцо, толпились люди. Из лихо подкатившего хаммера, как горошины из стручка, высыпали какие-то старички и, развернув плакат с надписью «Счастливого пути, сын Пустоплюева!», двинули к перрону. Возглавлявшая колону тетя Шура тащила в руках сумку с гостинцами в дорогу для «сына Пустоплюева». За ней, стараясь не терять форсу, шаркала Анфиса Федоровна, губы ее завязались в тугой пурпурный узелок, многоцветная бабочка переливалась в фиолетовых волосах.
Когда послышался гудок и отдаленный шум поезда, толпа пришла в волнение.
Впервые проезжая мимо Пустоплюева, мы увидели отнюдь не радостную картину. Что же теперь?
«Пустоплюев…» – читает любопытный пассажир, высунувшись в окно. Новенькое здание вокзала блестит как вощенное. Два флага развеваются над ним: один – государственный, другой местный, изображающий некоего атланта, на плечах своих вздымающего Пустоплюев. За здание вокзала убегает прекрасная асфальтовая дорога. По дороге мчится человек на велосипеде – бывший мэр Ряхин.
Едва увидев Ряхина, толпа заозиралась, загудела. Он слез с велосипеда и, пожимая руки, собирая охапки гладиолусов и астр, ибо стоял сентябрь месяц, стал протискиваться к перрону.
Тетя Шура и Анфиса Федоровна, выступив вперед, торжественно всучили ему дорожную снедь и последние напутствия.
Помахивая ему вслед, тетя Шура всплакнула:
– Эх, вот бы всякий мэр таким был! И зачем только его от нас забрали?
– И в Москве люди дельные нужны, – наставительно ответила ей Анфиса Федоровна.
Нет ничего вечного в этом мире, и конец приходит не только плохому, но и хорошему. Срок мэрства Ряхина подошел к концу. И тут пришла бумага из Москвы: в столице Ряхина ждал новый высокий пост.
Пустоплюевский обыватель приуныл. Правда, что начал Ряхин не очень, и всякие темные слушки ходили вокруг него, зато как показал себя в последний год. За короткий срок были отремонтированы дороги, достроены дома для очередников, а расселенные бараки специалистов (то ли металлургов, то ли агрономов) объявлены памятниками культуры быта, и, говорят, на их месте собираются создать пустоплюевскую этнодеревню. Ленин на площади Ленина больше не указывает в неопределенное будущее, а указывает на совершенно конкретный новенький дом культуры. Кроме того, из новостей вы, наверняка, знаете, что мэр Ряхин пожертвовал свой особняк с бассейном и конюшней под детский оздоровительный лагерь. И если вам случится проезжать мимо дома с античным портиком, то первое, что вы увидите, – это плакат, изображающий благодарную ребятню вокруг мэра Ряхина. А в демократичности Ряхин дошел до того, что не только разъезжал по Пустоплюеву на велосипеде – пример, которому невольно должны были последовать и все остальные чиновники – но и не гнушался выступать вместе с местным вокально-инструментальным ансамблем «Ягодка» на городских мероприятиях, и всякий пустоплюевец вам скажет, что не сложись у Ряхина такая блестящая политическая карьера, он не посрамил бы звания «сына Пустоплюева» ни в Большом, ни в Малом театрах.
На вокзале, дожидаясь отправления поезда, стояли четверо. Среди них возвышалась фигура Данильченко, на его шее сидел малец, похожий на него как две капли воды и грыз прорезавшимися зубами вареную кукурузу. Кульков держал на поводке свинью Мусю, на Мусиной шее его жена заботливо повязала большой розовый бант. Муся, вступив в брачные отношения с кабаном Леньки Карпова, Ахиллом, произвела на свет дюжину здоровых поросят, и, кроме того, взяла первый приз на сельскохозяйственной выставке, куда возил ее Кульков. Гроссмейстер был не так счастлив: его семейная жизнь изменилась самым непредсказуемым образом. Анфиса Федоровна начала посещать курсы аргентинского танго при новом пустоплюевском ДК, и теперь целыми днями разъезжала на хаммере в обществе некоего восьмидесятилетнего Глушкова. Рядом с Вилкиным стояла его мать, Надежда Ивановна, но пришла она сюда отнюдь не ради Ряхина. Увы, на том же поезде, что и бывший Пустоплюевский мэр, уезжала обратно в Москву Катюша Репина, теперь уже Филимонова.
– Ах, Степушка! – говорила Надежда Ивановна сыну. – И зачем ты тогда от нее убежал! Ведь этот дурак Филимонов тебе и в подметки не годится!
Уезжала Катюша не только с Филимоновым, но и с ребеночком, названным, как и заповедовала Надежда Ивановна, Матвеем, но – о, горечь разочарования! – был этот новорожденный Матвей вовсе не Степановичем, а каким-то Альбертовичем. Тьфу!
– Степка, а эта новая фиговина не подведет? – спросил Данильченко, стряхивая с головы кукурузное семечко, которым Петр Егорыч плюнул ему прямо в темя.
– Я тестировала ее тысячу раз, – ответил Вилкин. – Она работает через спутник – Ряхин может уехать хоть в Африку, а система все равно его найдет.
Московская бумага поначалу немало озадачила пустоплюевскую четверку. Основной вопрос состоял в том, сможет ли система Вилкина одолеть такие большие расстояния. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что по истечении года вмешательства гаражного кооператива «Пустоплюевский автолюбитель» в деятельность мэра Ряхина почти не требовалось. Как и предсказывал Вилкин, спустя время поведенческие реакции закрепились, сформировав устойчивые шаблоны, которые охраняли Ряхина крепче самых твердых моральных принципов. Так что Кульков, подводя итог совещанию, сказал: